— Это стыдно! — воскликнул Погодин. — Это недостойно человека!
Восклицание это вырвалось у Николая Федоровича, когда мы забрели на эстрадное представление, где демонстрировались полуодетые дивы и со сцены в публику летела похабщина и порнография.
— Обладать такой высокой техникой, интересными и умными машинами и быть такими нищими духом!
Путешествие подходило к концу. Нагрузка, постоянный недосып, резкая смена температур давали себя знать. Николай Федорович устал, да и все мы тоже.
Тем не менее Погодин бодрился, хотя уже здесь он чувствовал недомогание. В Нью-Йорке и Вашингтоне стояла изнуряющая жара, здесь же, на берегу Тихого океана, было днем тепло, а к вечеру сыро и прохладно.
Недалеко от Сиэтла, в Портленде, когда-то приземлился Валерий Чкалов, перелетевший Северный полюс. Об этом здесь еще помнили. Нас встретили с любопытством. Отбоя не было от репортеров. На выставке за нами бродила стая кинооператоров хроники и телевидения. Они проникали всюду, даже в ресторан, ловя момент, когда ты отправляешь сандвич в рот. Это и смешило и раздражало Погодина. Отмахиваясь от них, он говорил:
— Да что вы в самом деле? Где вас этому обучали?
В вечерней газете на первой странице был напечатан огромный снимок, изображающий Погодина во время осмотра выставки. И подпись: «Знаменитый русский драматург».
Долго Николай Федорович стоял возле одного из экспонатов выставки. Это был большой макет, изображающий крестьянскую ферму в будущем. Авторы макета упрятали все сельские постройки в скалу.
Вокруг кипела жизнь, своя, непохожая на нашу, но жизнь, где люди радовались солнцу, музыке, свежему ветру, струящемуся от океана… А под стеклом виднелась картина, нарисованная мрачной прозорливостью ожидания ядерной войны.
— Какая гениальная предусмотрительность! — сказал грустно Погодин и отошел в сторону.
Над выставкой возвышалась гигантская башня, вершина которой представляла широкую, оборачивающуюся в течение дня площадку, над которой был расположен ресторан.
Нас пригласили подняться наверх и полюбоваться предвечерней панорамой Сиэтла.
Погодин отказался.
— Плохо переношу высоту, голова кружится. Поднимайтесь, а я отдохну.
Когда через час мы спустились на землю, то нашли Николая Федоровича сидящим на скамейке и что-то записывающим в блокнот.
— Так быстро? — сказал он, недовольный, что ему помешали. — Что у нас еще осталось?
— Есть художественная выставка.
— Идемте… Смотреть положено все, что тебе показывают.
Выставка как выставка. Никаких новостей. Так сказать, прикладная часть к технике. По одной картине Рембрандта, Рубенса, Гойи… И конечно, без счета абстракция на холсте и в глине. Может быть, мы и прошли бы так, не задерживаясь у полотен, если бы буквально уже у выхода не услышали звон. Мы оглянулись. Что бы это означало? Время было позднее — выставка закрывалась? Нет, как будто все в порядке. Одинокие посетители неторопливо передвигались у стен. Смотрители стояли на местах. Так, оглядываясь, мы незаметно остановились перед какой-то трудноописуемой фигурой, составленной из проволоки, железных стержней, каких-то привесок, тряпочек, висящих там и сям. Напротив конструкции стоял, добродушно улыбаясь, полный полисмен. И в это время стерженьки зашевелились, задвигались, зашелестели, и в зале раздался металлический звон.
Серьезно смотреть на это зрелище было невозможно. Мы стояли около фигуры и дружно смеялись. Глядя на нас, смеялся и полисмен.
— Это уже почище сазана на болоте, тут и сравнений не подыщешь, — сказал Погодин.
Мы вышли на улицу. Автобус опаздывал. Было прохладно. С океана дул холодный, пронизывающий ветер. По тротуару ходил мальчишка-газетчик, предлагая газету, на первой странице которой виднелась крупная фотография Погодина.
Согревшись в автобусе, мы снова стали наблюдать за маленькими домиками, возле которых кто поливал из лейки цветы, кто подрезал газоны. Путь от выставки до гостиницы был немалый. Погодин молчал, а потом, когда мы были близко возле нашего пристанища, задумчиво сказал:
— Вот посмотрели мы ярмарку… Действительно пестро, действительно интересно. Но как же вот живут в этих домиках? Чем живут? Что связывает этих людей друг с другом? Город разбогател во время войны. Это мы знаем. Разбогател на лесе, на пшенице… Тоже знаем… Но вот как живет один человек, который аккуратно по вечерам поливает два куста своих роз и подрезает крошечный газон? Как живет мальчишка, что продает газеты? Собирается ли он стать миллионером? Что он знает о нас? Нет, тут одним посещением не обойдешься…
В Сан-Франциско Погодин почувствовал себя неважно. Какая-то боль не давала ему покоя. Наши друзья из из института дружбы «США — СССР» вместе с Тамарой Мамедовой повезли его к врачу. Мы тревожно ждали их возвращения. Но Погодин вернулся веселый, нагруженный порошками и пилюлями.
— Все в порядке, старик, — сказал он мне. — Мы еще поживем.
Программа встреч в Сан-Франциско была снова большая. В Сан-Францисском колледже мы встретились с преподавателями литературы. Снова Николай Федорович набросился с жаром на тех, кто пытался доказать, что советские писатели вынуждены писать то, что им диктуют свыше.
— Я беспартийный писатель, — говорил он, — всю свою жизнь я писал то, что хотел. Я писал все: и политические пьесы и легкие комедии, писал пьесы о Ленине. Но я сам, поймите меня, всегда сам выбирал себе тему. Я написал пьесу об Эйнштейне… Может быть, я тоже получил директиву свыше? Или я ее получил отсюда, из Америки? У нас широко ставят пьесы американских драматургов. — Он вытащил список. — Вот они… Издают американских писателей, и старых и новых… Вот они… А у вас боятся… Да, да, боятся поставить какого-либо советского драматурга. Дальше Чехова не пошли… Да поставьте хоть комедию какую. Безыдейную… У нас и такие есть… Неужели вам не интересно знать, как мы живем?
В беседе принимали участие люди, половина из которых знала русский язык. Некоторые знали его с детства, некоторые его изучали.
Под страстным напором слов Погодина они замолкали и еще до перевода на английский язык сочувственно улыбались.
Потом все вышли на зеленую лужайку, чтобы сфотографироваться. Беседа длилась больше двух часов, но все были довольны и веселы. Улыбался и Погодин.
— Вот так-то, старик, — говорил он, похлопывая меня по плечу.
Один из молодых профессоров, преподающий современную американскую литературу и отвергающий старых американских писателей, вызвался показать нам город. Мы сели в открытую машину и понеслись по аккуратным улицам Сан-Франциско. Подъехали к гордости Калифорнии — Золотому мосту. Ярко светило солнце. Синие волны плескались о могучие устои моста. Мы вышли из машины. В стороне с удочками в руках сидели рыбаки. Погодин улыбнулся:
— Неистребимое племя. Там, где рыба, там и рыбаки.
— Может, хотите, переедем через мост? — спросил профессор.
— А разве можно?
— А почему же нельзя?
— Хорошо бы дожить, чтобы нигде человеку запретов не было, — обратился Погодин к профессору. — Как вы думаете?
Профессор был молодой и легко, не раздумывая, сказал:
— Я уверен, что наше поколение доживет до этой поры.
— Ваш оптимизм мне нравится. Здоровый оптимизм. Тогда, наверно, и наши пьесы в Америке играть будут.
— Вот этого гарантировать я вам не могу, — пошутил профессор.
Но Погодин шутку не принял:
— Будут, будут! От нас деваться некуда.
…На другой день мы покидали Сан-Франциско. Автобус мчался по горбатым улицам города. В одном месте Погодин ухватил меня за руку:
— Смотрите… Эх вы, фотоаппарат не приготовили.
Вдоль стены какого-то фабричного здания в очередь стояли люди в поношенной одежде. На лицах их было выражение ожидания. И без пояснений было ясно: это безработные…
…В Лос-Анджелесе нас предупредили: никаких особых встреч не будет. Запланированы только посещения частных домов.
— Можно ли побывать в Голливуде?
— К сожалению, невозможно. В субботу и воскресенье Голливуд закрыт, съемок нет.
Нет так нет… Мы колесили на автобусе по пустынному огромному городу. Побывали возле Голливуда, там, где на цементных плитах сделаны отпечатки рук и ступней знаменитых киноактеров Америки.
Погодина пригласил один из известных писателей. За мной приехал в отель Роман Финдинг, бизнесмен, предприниматель, оборудовавший в Москве несколько современных химчисток и прачечных. Сидя за рулем машины, он несся по Лос-Анджелесу и все время говорил по-русски…
Как привез, так и отвез меня обратно гостеприимный хозяин.
В гостинице я встретил хмурого Николая Федоровича.
— Ну как провели время? — спросил он меня.
— Хорошо. А вы?
— Вообще-то интересно… Но странный человек этот писатель… Едва мы с ним познакомились, он уже поторопился надписать мне фотографию… Как будто я барышня какая… А впрочем, кто их тут поймет?
Утром мы улетали домой. Все были оживлены и довольны. Погодин сказал мне:
— Садись рядом со мной. Путь далекий, поговорим, подведем итоги.
Перед самой посадкой в самолет нас попросили сфотографироваться.
— Чтобы знать, кто погиб, если исчезнем где-нибудь в океане, — мрачно пошутил Николай Федорович.
А потом был долгий полет над землей, над океаном. В самолете Николай Федорович снова занемог. Но держался. Посадка была в Гренландии. За красными горами не то уже село, не то поднималось солнце — трудно было понять. Дул холодный ветер. В маленьком аэропорту, выпив по чашечке кофе, мы бродили, рассматривая сувениры из кости, теплые меховые шапки и рукавицы. Потом были пересадки в Копенгагене и Стокгольме. Всего в воздухе мы были 23 часа. Но, странное дело, чем ближе мы подлетали к Москве, тем лучше себя чувствовал Погодин. Он шутил, ходил по самолету, обменивался адресами и телефонами с товарищами по туристской группе, так и забыв «подвести итоги». И только в Шереметьеве, уже обнимая меня на прощанье и весело махнув рукой ожидавшей его семье, он сказал мне:
— Хорошая поездка. Интересная. Мы еще слетаем с тобой разок в Америку.
Слетаем? Да вот не пришлось… Но так и остался в памяти большой гражданин нашей Родины, горячий, страстный, умный и насмешливый Николай Федорович Погодин, как будто только что вышедший из боя:
— Куда им тягаться с нами?! Мы сила!
1964