— Зачем вы второй раз едете в Соединенные Штаты? — спросил меня Николай Погодин, когда мы перед отлетом встретились в Союзе обществ дружбы. — Меня никто бы второй раз туда канатом не затащил. Сейчас у меня там есть дело — хочу узнать побольше об Эйнштейне. Сдал в МХАТ пьесу. А есть некоторые сомнения…
Он был перед отъездом взъерошенный и колючий. Но это продолжалось, пожалуй, только до момента, пока наш ТУ-104 не взял курс на Копенгаген, где предстояла пересадка на американский самолет. Прирожденный журналист и газетчик, Погодин сразу почувствовал себя, что называется, в своей тарелке, когда мы бродили по огромному, вновь выстроенному зданию аэропорта в Копенгагене, разглядывая его строгие линии. Раньше здесь был небольшой и какой-то очень тихий аэропорт. От него веяло домашним уютом. Сейчас датчане построили огромное здание, и оно как бы все гудело от величины.
— Летать интересно, — сказал Погодин, — узнаешь не только страны, в которые летишь, не только тех, кто живет в них, но и тех, кто с тобой летит. Ездил я в Англию с некоторыми… Неожиданный народ. Откуда что берется! Такой восторг…
Погодин не стал распространяться дальше, видимо присматриваясь, как себя поведет его спутник, оказавшийся с ним в одной упряжке по путешествию от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса.
Стрелки по московскому времени уже показывали час ночи, в Нью-Йорке, когда самолет побежал по асфальту, было пасмурное предвечерье. Багрово-красное солнце еще где-то путалось в облаках.
Нас встретил высокий седой человек с орлиным носом. Это был Роберт Даулинг. В Нью-Йорке мы пользовались его гостеприимством. Даулинг, официальная должность которого что-то вроде министра культуры штата Нью-Йорк, — большой знаток и покровитель различных жанров искусств, бизнесмен, владелец театров и других зрелищных организаций, большой поклонник советского искусства. Поздно вечером в отеле «Карлейл» он показывал нам апартаменты президента Соединенных Штатов Кеннеди, которого ждали в эти дни в Нью-Йорке. Здесь президент собирался отпраздновать свое сорокапятилетие.
С высоты тридцать седьмого этажа сонными глазами смотрели мы из номера президента на переливающийся огнями ночной Нью-Йорк.
— Сверху красивое зрелище, — сказал Николай Федорович. — Посмотрим его вблизи, снизу.
…Был май. Месяц для Нью-Йорка обычно не очень жаркий, но на этот раз стояла духота с частыми грозами.
В первые дни мы были заняты обычной туристской деятельностью. Даулинг уделял много времени нашей группе. Вместе с нами он поехал за город, чтобы показать строительство одного из научных центров.
Где-то около полудня мы перемахнули словно качающийся в голубой дымке широкий мост через Гудзон и оказались в другом мире. Только быстро мчащиеся автомобили напоминали нам о том, что мы в Америке, «сверхиндустриальной» стране.
У обочин дороги цвела сирень, белые, похожие на кашку цветы. Лежали на траве люди, возле них бегали белокурые ребятишки. Среди кустов сирени изредка мелькали лани. Вскоре мы очутились в садовом хозяйстве, знаменитом тем, что в нем выращивается, как нам было сказано, один миллион двести пятьдесят тысяч тюльпанов. Собранные на небольшой территории, они выглядели очень красиво: красные, ярко-желтые, розовые, белые, черные… Здесь же на берегу пруда бродили розовые фламинго, павлины, переливающиеся оперением под солнечными лучами. И все же смотреть, собственно говоря, здесь было не на что. Но Даулинг проявлял такую заботу и заинтересованность, что невольно мы вникали в каждую деталь этого хозяйства, уже сейчас дающего большую прибыль.
Мы ехали с Погодиным в одной машине. Один из сопровождавших нас представителей туристской фирмы жаловался на дороговизну.
— Я зарабатываю для Америки прилично, шесть тысяч долларов в год. Но у меня учится на металлурга в политехникуме сын. Я должен, да и не только должен, но и плачу за его учение тысячу двести долларов в год. Очень дорогая квартира. Всюду нужны деньги. У меня больное сердце, колет все время. Сначала я тревожился. Хотел пойти к врачу. Но это очень дорого. Привык к боли. Помял крыло на машине. Чтобы выправить, нужно десять долларов. Решил — обожду, езжу с помятым крылом. Привык.
Мы подъехали к деревянным домикам, полускрытым соснами.
— Здесь помещается научный центр, в котором происходят конференции, — сказал нам гид.
Но никаких признаков научного учреждения не было видно. Просто стояли удобные коттеджи, с хорошими ваннами, с красивыми электрокаминами и телевизорами. Когда в коттедже нам показали ванную и уборную, Погодин возмутился:
— Что мы, дома этого не видели? Зачем нам все это показывают?! Пусть приезжают ко мне, я им покажу все что надо. Поехали домой.
Домой — это уже означало в Нью-Йорк, в гостиницу.
Вечером мы смотрели на Бродвее пустенькую оперетту «Камелот», повествующую о жизни короля Артура и рыцарей Круглого стола.
Зрителей было не очень много. Оперетта поставлена примитивно, режиссуры никакой, певцы просто подходят к рампе и поют в публику. Наши еще не перестроившиеся организмы властно тащили нас в омут сна. Мы запросили пощады. На счастье, выход был открыт. Мы вышли в фойе. На головах многих, даже пожилых, женщин увидели шляпки, похожие на маленькие оранжереи. Погодин спросил представителя фирмы Алешу:
— Почему так много цветов на каждой шляпке?
— Мода, — ответил Алеша, — главное, чтобы шляпа отвлекала внимание от лица.
Погодин понимающе посмотрел на Алешу.
— Ты годишься в провожатые, — сказал он, — идем в отель пешком. Мне хочется посмотреть ночной Нью-Йорк вблизи, снизу.
На другое утро Погодин, как всегда выбритый, в свежей рубашке, сидя за кофе в ресторане, говорил нам:
— Это очень интересно — Нью-Йорк. И конечно, совсем не то, что сверху.