О том, что Поль Робсон тяжело болен, мы узнали в здании Организации Объединенных Наций. Мы бродили по этому красиво отделанному зданию, рассматривая залы. Задержались в зале Совета Безопасности, возле большого панно, выполненного норвежским художником Пьером Крогом. Панно изображало людей, проходящих через тяготы войны и наконец обретающих покой и мир. Все темное было изображено внизу, все светлое — наверху. Острую, несколько угловатую манеру Пьера Крога можно было сразу узнать — мне довелось два года назад видеть его талантливые работы в огромных залах ратуши в Осло и в норвежских музеях. Творчеству художника присуще глубокое проникновение в человеческие характеры, пристальное внимание к подробностям людской жизни.

Нас окружили фотокорреспонденты нью-йоркских газет.

— Подойдите ближе к картине. Умоляю вас! — шумел фотограф.

— Вы опять выкинете какую-нибудь штучку!

— Честное слово, нет! — воскликнул репортер, направляя на нас фотоаппарат.

Дело в том, что на Уолл-стрите один из репортеров сфотографировал нас возле дорожной таблички: «Движение только в этом направлении». Стрелка указывала на Уолл-стрит. Снимок появился в одной из газет. Мы очень смеялись над этим фототрюком. Наивные люди! Если бы так просто и легко выполнялись желания людей, сидящих в банковских конторах, на которые указывала стрелка! Прямо скажем, тяжел хлеб фоторепортеров в Америке…

Щелкнули фотоаппараты. Мы отправились дальше. Зал Совета по опеке. Зал Экономического и Социального совета. Зал Генеральной Ассамблеи…

После осмотра здания ООН иностранные корреспонденты, аккредитованные при Организации Объединенных Наций, попросили нас ответить на некоторые вопросы. На этот раз пресс-конференция шла, что называется на нашем журналистском языке, «прилично». Самым «острым» был вопрос:

— Что вы можете сказать о безработице в США?

Ответил Валентин Бережков:

— Видите ли, мы живем в гостинице «Уолдорф-Астория»…

Аудитория ответила смехом. Ответ оказался удачным. Отель «Уолдорф-Астория» считается в Нью-Йорке лучшим, там останавливаются бизнесмены, дельцы, кинозвезды, иностранные делегации и просто богатые туристы.

И в этот момент мы увидели стоящую в стороне смуглую женщину с черными, смоляными волосами, тронутыми сединой. Она улыбалась нам. И хотя никто из нас раньше не встречал ее, мы сразу поняли — это жена Поля Робсона, Эсланда.

Пресс-конференция закончилась. Мы подошли к Эсланде. Вот тут она и сказала нам, что Поль болен, ему сделали операцию, и он лежит в госпитале.

— А нам так хотелось повидать его!

— Поверьте, он тоже очень хочет видеть вас, говорить с вами. Очень хочет…

Мы стояли друг против друга — смуглая, черноволосая женщина и советские журналисты, давние друзья и поклонники Поля Робсона — этого чудесного человека и замечательного певца. Нас уже тащили куда-то дальше и требовательно говорили: «Идемте, господа». Но нам не хотелось быть «господами» и не хотелось никуда идти.

— Идите, идите, вас ждут, — сказала Эсланда. — Я передам ему ваши приветы.

— Эсланда, мы не простим вам, если к нашему возвращению в Нью-Йорк Робсон не будет совершенно здоров.

Эсланда засмеялась:

— Он будет здоров. Обещаю вам!

— Смотрите, мы не уедем из Америки, не повидав Робсона, не пожав ему руку.

Так мы и улетели из Нью-Йорка в путешествие по Америке, не повидав Робсона, с тревогой за его здоровье, с надеждой увидеть его по возвращении. Не повидали и остальных друзей.

Началась наша напряженная поездка по Америке. Мы пересекли ее дважды — от Атлантического к Тихому океану и снова к берегам Атлантики: штат Огайо, штат Юта, Калифорния, Аризона, Вашингтон. Много было встреч, много впечатлений. Не хватало времени для записей в блокноты, не хватало времени для сна. Мы даже сочинили такой лозунг: «Сведем сон до минимума!» Но потом и он показался нам недостаточным, и мы провозгласили другой, более решительный: «Искореним сон из нашего быта!»

Но вот снова под крыльями самолета замелькали ночные огни Нью-Йорка — зрелище очень красивое: гирлянды зеленых, красных, золотистых огней, скрывающих во тьме глыбы небоскребов.

Самолет пошел на посадку. Короткая пробежка. Мы выходим из самолета. Толпятся фоторепортеры, но они не одни — еще больше полицейских. Мы спрашиваем:

— Не слишком ли почетная встреча? Пятьдесят полицейских на семь советских журналистов?

Эдмунд Глен, представитель госдепартамента, сопровождавший нас из Вашингтона в Нью-Йорк, человек, любящий точность, не согласен с нами:

— Извините, господа, не пятьдесят, а тридцать девять и три детектива.

Удивленные выдающимися математическими способностями мистера Глена, молниеносно подсчитавшего количество встречавших нас полицейских, мы сели в машины и отправились в отель «Уолдорф-Астория». По странной «случайности» нас поселяют в тех же самых семи номерах, в которых мы жили до отъезда из Нью-Йорка.

Теперь наше желание увидеть Поля Робсона должно было осуществиться. Мы даже собирались нагрянуть к нему домой. Но случилось все иначе.

На другой день после прилета в Нью-Йорк мы должны были посмотреть нашумевший здесь музыкальный фильм «Оклахома». Мистер Глен еще в Вашингтоне предупредил:

— Я уже заказал билеты.

Мы поблагодарили тогда мистера Глена за любезность. Вечером, когда мы спускались в лифте, Глен сказал:

— Очень неприятно, господа: кто-то сообщил в газеты о том, что вы сегодня в восемь часов двадцать минут будете смотреть «Оклахому».

Мы не придали значения замечанию мистера Глена: мало ли о чем здесь пишут газеты! Но он продолжал:

— Видите ли… Я не уверен… Но может быть…

Мы уже выходили из лифта.

— Что может быть, мистер Глен?

— Нет, ничего особенного… Но очень жаль, что это напечатано в газетах…

— Мистер Глен, никто из нас никаких интервью по этому поводу репортерам не давал.

Разговор продолжался уже на улице. Поднимая воротник и ежась под холодным ветром, Глен бормотал:

— Очень жаль все-таки…

— Да что, собственно, жаль? В чем дело?

— Нет, ничего особенного, господа… Просто я имею некоторые сведения… Там может быть демонстрация… Но вы не беспокойтесь, вас будут охранять полицейские…

— В кинотеатре полицейские?

— Да вы не беспокойтесь…

Мы стояли на тротуаре против гостиницы.

— Вы нас официально ставите в известность? — спросил, накаляясь, Борис Изаков.

— Нет… Но я имею сведения, — продолжал Глен, зябко поводя плечами.

Видимо, кому-то очень хотелось перед нашим отъездом на родину устроить что-либо похожее на скандал и тем самым испортить впечатление о нашей поездке у многих хороших людей, с которыми мы встречались во время путешествия по Америке. Нет, такого удовольствия этим невидимым, но все время ощущаемым господам мы не могли доставить.

— Мы не пойдем на «Оклахому», мистер Глен.

— Как хотите, господа… Как хотите…

Мы расстались. Глен пошел вдоль улицы, втянув голову в плечи. Мы молча смотрели ему вслед. Затем повернули и направились в номер к Борису Полевому. Он в этот вечер приводил в порядок свои дорожные записи.

…И вот наконец вечер на квартире одного из американских журналистов. Нас встретили как старых друзей.

— Майкл Голд, — представился седой худощавый человек, по внешнему виду которого можно было сразу определить, что ему не сладко живется. Еще бы! Этот любящий свою страну, широко известный в мире писатель, вместо того чтобы целиком отдаться литературному труду, вынужден работать на заводском конвейере.

Его тихая седая жена крепко пожимала нам руки:

— Рады, рады вас видеть…

Открылась дверь, и вошел коротко подстриженный голубоглазый человек.

— Альберт Кан, — сказал он. И опять внешний облик этого человека как-то совпал с нашим представлением о нем, с представлением о его острой публицистике, прямой и беспощадной в своей правоте.

Нас познакомили с Джозефом Норсом, бывшим докером, сейчас занимающимся журналистикой. Эдвин Смит написал на своей визитной карточке такие слова: «Смит хочет советский песи (пьесы) в переводе». Он подробно объяснил свое желание:

— Пришлите, пожалуйста, пьесы советских драматургов в переводе на английский язык. Я хочу познакомить американцев с вашей драматургией.

И вдруг в комнате возле низенького круглого стола все стихло.

— Эсланда Робсон, — сказала хозяйка дома.

— А где… он? — спросили мы тревожно Эсланду.

— Здесь, здесь… Он первый раз вышел из дому после болезни.

И вот в комнату вошел Поль Робсон с сыном Полем. Видно, что болезнь была нелегкой. Робсон похудел. Но он шел к нам мягкой, пружинистой походкой большого, сильного человека. Наконец-то мы его увидели!.. И потекла беседа возле круглого столика.

— Как чувствуете себя, Робсон?

— Уже хорошо, уже хорошо, — отвечал Робсон чуть гудящим, низким и таким знакомым голосом.

— Тяжелая была болезнь?

— Она прошла, значит, уже не тяжелая… Я старался работать во время болезни.

— Работать?

— Эта работа была для меня удовольствием… Когда я приеду к вам, мне хочется сыграть Отелло. Я учил эту роль. Вы помните?

В комнате на русском языке зазвучали проникновенные слова монолога Отелло:

Увидев, как внимательно слушают его, Робсон остановился:

— Остальное я дочитаю в Москве…

У ног Робсона, на ковре, пристроился его сын, помогавший отцу разговаривать с нами. Младший Робсон, инженер-электрик, хорошо знает русский язык. Во время одной из пауз, когда кто-то отвлек Поля Робсона разговором, мы подошли к нему со спины, положили руки на его широкие, крепкие плечи и тихо, на басовых нотах, запели:

Робсон удивленно поднял голову, внимательно посмотрел на нас и тихо включился в песню:

Мы замолчали. Теперь пел уже один Робсон. Эсланда чуть тревожно смотрела на мужа. А в комнате раздавались слова русской песни. И вспоминалась Москва, зал Чайковского, Поль Робсон вместе с Иваном Козловским на сцене. Сотни восторженных глаз москвичей. И шквал, именно шквал, иначе не скажешь, проносится по залу после того, как затихла песня. А Робсон, обнявшись с Козловским, стоит на сцене…

— Пою первый раз после болезни, — вздохнув, чуть слышно промолвил Робсон.

— Трудно петь, — сказал Полевой. — Пусть наши споют сочиненные нами здесь, во время путешествия, песенки.

— О, очень хорошо! — Робсон приготовился слушать.

Мы поняли, что отказываться не имеем права, и хотя нам было страшновато петь перед самим Робсоном, мы спели наши песенки, повествующие о нас самих, и о тех, с кем мы встречались, и о том, что повидали в Америке.

Одна из песен заканчивалась такими словами:

Или мелодия этой простой песенки докатилась через Атлантический океан, или просто по своей доходчивости сразу запомнилась — не знаю, но слова «безусловно, где-то повстречается с человеком человек» Поль Робсон пел уже с нами и со всеми, кто сидел вокруг маленького, но такого дружеского стола.

Когда наш дорожный репертуар был исчерпан, мы, смотря виноватыми глазами на Эсланду, робко попросили:

— Поль, ну хотя бы одну свою песню…

Что-то светилось в глазах Робсона такое, что нам не надо было повторять просьбу. Робсон запел. И снова, как когда-то в зале Чайковского, мы услышали и «Спи, мой бэби», и его любимого «Водоноса», и другие песни. Робсон сидел перед нами, прикладывая на низких нотах ладонь к уху. Видимо, он сам получал удовольствие и от того, что он с нами, и что он снова здоров, и что его так бережно слушают… Он пел, и с каждой песней голос его крепчал, словно освобождаясь от какой-то тяжести… И вдруг зазвучал совсем по-молодому:

Теперь уже снова мы пели с Робсоном, и не только мы, но и все, кто сидел за столом, на маленьких скамеечках, а то и просто на ковре…

Робсон ушел раньше других — ему нужно было отдыхать. А в комнатах еще долго звучали американские и русские песни.

* * *

На другой день Борис Полевой, навестивший Поля Робсона дома, привез нам его фотографии с теплыми, дружескими надписями. И в этот же день мы получили от Альберта Кана вместе со словами привета семь красных роз.

1955—1956