О том, что Юрий Бондарев пишет новый роман, мы узнали уже к концу работы писателя над произведением. Вскоре стало известно и название романа — «Берег». Правда, на первых порах, еще не читая книги, название это посчитали фольклором, ибо название произведения у таких писателей, как Юрий Бондарев, пожалуй, не сразу все объясняет. Даже «Горячий снег» таил в себе какие-то неожиданности в этом нелогичном, на первый взгляд, названии. И только когда «Горячий снег» был прочитан, то при всей парадоксальности этого названия можно было увидеть глубокую и точную мысль автора.

…Итак, «Берег». О чем это? О каком береге? Мы обратились к Юрию Бондареву: может быть, он передаст «Огоньку» несколько глав. Читатели «Огонька» любят Бондарева, он печатался у нас неоднократно. В это время в газетах появились отрывки из нового романа, в которых, правда, главным образом рассказывалось о событиях последних дней войны под Берлином. Такие газетные публикации всегда интересны, они как зазывные маяки. Но — «Берег»? При чем тут это название?

Юрий Бондарев передал «Огоньку» две главы. Прочтя их и подготовив к публикации, мы попросили писателя продолжить ознакомление читателей «Огонька» с «Берегом». Таким образом, мы опубликовали пять глав романа в конце 1974 года. Тогда же Бондарев сообщил, что эти главы и составляют первую часть книги. Читатели «Огонька» в своих письмах высоко оценили первую публикацию глав из романа «Берег». Некоторые письма читателей мы печатали в журнале. Несколько читателей выразили несогласие с обнаженной формой повествования, относящегося к картинам современной жизни Западной Германии. Что мы могли ответить данным читателям? Читайте дальше. Разбирайтесь в явлениях жизни. Понимайте, что представляет сейчас так называемая «западная цивилизация». Мне приходилось видеть эти злачные кварталы Гамбурга… Да разве только Гамбурга? Разве советские писатели должны приукрашивать страшное дно капиталистического мира?

…Закончив публикацию первой части, мы попросили писателя доверить «Огоньку» весь роман, ибо то, что было опубликовано в 74-м году, еще до публикации в журнале «Наш современник», вызвало жгучий интерес читателей.

Тем более что в последней, замыкающей главе становилось ясным, что женщина из Гамбурга Эмма Герберт является той самой девушкой Эммой, с которой лейтенант Никитин, а ныне писатель Вадим Никитин, прилетевший из Москвы в Гамбург, встретился в конце войны под Берлином, в маленьком городке Кёнигсдорф.

Конечно, в нашей литературе это не самый новый прием, когда главным действующим лицом романа становится писатель, но вместе с тем не так уж и много книг, где автор, в какой-то степени облегчая себе положение, вместе с тем чрезвычайно осложняет свою роль, да еще при таком стечении схожих обстоятельств в личной биографий — артиллерист, писатель…

Не вспомню, где я читал, что якобы самая сильная часть романа «Берег» — это вторая, военная. Что ж, дело писателя, как ему композиционно построить свое произведение: где, в каком месте изложить свою программу. Но в данном случае мы имеем книгу с чрезвычайно сложной, очень тонкой композицией, я бы даже сказал, опасной, потому что, уйдя во второй части как бы в воспоминания, писатель рисковал превратить роман в мемуарно-повествовательное произведение. Но, как магическим лучом высветив весь роман, в конце первой части вспыхнула встреча Вадима Никитина с Эммой Герберт. Это была не просто встреча с женщиной, которую он знал и которую любил, все время нося в своем сердце невозможную, как казалось, любовь. Это была встреча с юностью, где он был во всем и до конца честен. И пусть у иных «блюстителей нравственности» изгибаются вопросительным знаком брови в случае, если они встречаются в том или ином произведении с какими-то событиями, нарушающими в их представлении нравственный кодекс советского человека. Огромная человечность, великие сила и мера правды оказались главными в романе Юрия Бондарева. А когда это существует, то все уже становится возможным, обоснованным высокой правдой художественности.

Поэтому мне вовсе не интересны рассуждения о том, что в романе получилось больше, а что меньше. Когда я смотрю «Вассу Железнову», мне в общем-то неважно, что финал этой пьесы у Горького театрально не получился. Мне важна Васса Железнова, ее строй мыслей, движение, характер, обстоятельства жизни, в каких героиня оказалась…

На войне, как известно, были не только победители, но и побежденные. Но и среди победителей — не все победители. И не надо тратить особых усилий для доказательств, что в стане побежденных были не только враги, но и просто люди, да еще не просто люди, а люди, в одном случае вообще близкие нам, а в другом — которые могли быть близкими нам если не сегодня, то завтра. Что, собственно, предвосхищалось самой нашей политикой, всем тем, что предсказывалось людьми, понимающими, как могут дальше пойти события, — не только на последнем этапе войны… Не знаю, как на кого, но думается, на многих оказало сильное влияние событие, казалось бы, не имевшее прямого отношения к войне, — строительство очередной линии метро в Москве в первые военные годы.

Еще одна немаловажная деталь. За последнее время читатели получили немало произведений, в которых подробно описана и наша и немецкая стороны. В них действуют люди разных рангов и масштабов, и действуют они так, будто рядом с ними находились очевидцы или сам автор, которые с полной ответственностью воспроизводят мысли, чувства, диалоги, движение событий и многое другое. Конечно же, от этого к таким произведениям не может быть никаких претензий. Литература — это сложный комплекс: и воображение, и глубокое знание, и изучение материала. Лев Толстой не знал, не видел ни Кутузова, ни Наполеона, однако ни у кого не возникал вопрос о правомерности обращения гениального русского писателя к теме Отечественной войны 1812 года… Здесь мы имеем несколько другой случай. Вторая часть книги написана как бы только с одной стороны — со стороны советских солдат и офицеров, выведенных из Берлина на отдых в Кёнигсдорф; и только Эмма, да ее нескладный братец Курт, да еще небольшая группа немецких солдат, попытавшихся оказать сопротивление советским войскам, — вот и все, кто представляет во второй части романа немецкую сторону. Однако это не помешало писателю объемно изобразить всю обстановку военных действий, которая была в тот момент на этом участке, да и не только на этом. Бондарев сумел скупо, но психологически чрезвычайно глубоко передать атмосферу последних дней войны, длину и тяжесть пройденных дорог. Все это изображено писателем с полным ощущением того, что происходит с одной и с другой стороны. Случай сам по себе не столь уж редкий, но при художественном успехе говорящий в пользу писателя. В событиях «Берега» — самый старший по званию комбат, старший лейтенант Гранатуров. Остальные все младше чином. Но напряжение последних дней войны в книге от этого не становится меньше. Объемность изображения способствует глубокому анализу событий романа, поэтому действия героев выходят далеко за пределы, обозначенные писателем.

Да и происходит-то все в течение всего лишь одной недели — пяти-шести дней. А сколько здесь драматичнейших событий, на первый взгляд, при сопоставлении их со всем, что было на завершающем этапе войны, словно бы и незначительных, а в человеческом отношении больших и важных, ибо за каждым человеком, за каждым героем стояла своя жизнь, к каждой из которых писатель был неравнодушен.

Характером подачи некоторых героев писатель без малейшего тумана выражает свою приязнь или неприязнь. Известно, что мы все не любим схематичную, догматическую литературу. Это в тех случаях, когда автор ведет вас под ручку, предупреждая обо всем заранее, делая заключение в финале произведения: смотрите, учитесь, как надо и как не надо действовать в жизни, плохой это или хороший человек и т. д. У Бондарева такой авторской уздечки нет. А люди в романе, между прочим, все разные, и некоторые из них предельно несимпатичные. Если начать с этой категории, то, пожалуй, сержант Меженин и есть один из побежденных среди победителей. Это именно он, как никто у писателя, не выдерживает всей глубокой ответственности войны, и не только на ее последнем этапе. Меженин резко отрицательный полюс не только для самого Никитина или Княжко, но и для всех солдат-артиллеристов, которые оказались при драматических обстоятельствах и событиях в маленьком немецком местечке.

Потом, в третьей книге, мы мельком узнаем о том, что Меженин погиб, погиб буквально на последних часах войны. Но для нас Меженин погиб не только физически — для нас значительно раньше он погиб и нравственно, значительно раньше того момента, когда советские войска пересекли нашу границу. Конечно, автор мог бы и Меженина оставить в живых — какие к нему могли быть претензии, если он храбро воевал на протяжении всей войны? Но так не только не должно, но и не могло случиться. К Меженину были не просто претензии, на него направлено страстно отрицательное осуждение лейтенанта Никитина. За таким осуждением, несомненно, стоит автор. Автор, который знает, что на войне не прощается в обстановке, когда скрещиваются такие величайшие события. Меженин как бы находится на полюсе античеловечности, антигуманизма. Как мне кажется, Меженин — это сигнал, предупреждение, серьезное, гуманное предупреждение писателя обществу: осмотритесь, кто рядом с вами.

Я говорю о героях не только по их месту в романе, но и по степени их нравственного размежевания. При всей схожести характера старшего лейтенанта Гранатурова с меженинским они тем не менее люди разные, хотя и Гранатуров, несмотря на грозную силу своей прямолинейности, мог бы, казалось, относиться несколько иначе к военврачу Галине и другим. Но, относясь иначе, он мог перестать быть Гранатуровым — он ведь тоже тип, образ. Из них и составляется общество, разное общество; общество, составленное не из оловянных солдатиков. И все же один просвет, почти лишь один просвет — его человеческое отношение к Никитину на самом заключительном этапе событий, после того как Никитин стрелял в Меженина, как бы сразу выводит его из сферы тяжкой отрицательности при столь громоздкой фигуре, в которой роилось так много темных страстей.

Кажется, все критики, писавшие о романе «Берег», сошлись на том, что самым удавшимся, самым интересным образом в романе является лейтенант Княжко. Именно о нем в предсмертные минуты, на борту снижающегося над Москвой самолета, остро думает Никитин. Много лет прошло с той далекой поры, когда в майский цветущий день, собственно, по вине Меженина и погиб этот рыцарь без страха и упрека, рыцарь чести — лейтенант Княжко. Как-то всегда хочется в таких случаях спросить у писателя: откуда родился этот образ, такой, какой он есть, даже, может быть, чрезмерный в своем аскетизме? Наверное, у каждого из нас, прошедших войну, есть свои родники для рождения таких образов. Одним таким образом я живу до сих пор — образом капитан-лейтенанта Николая Сипягина, погибшего еще в сорок третьем году в Керченском проливе. Судьба свела нас осенью 1943 года под Новороссийском. И сейчас, когда я бываю в этом красивом южном городе на площади Героев, я надолго замолкаю, стоя перед монументом, поставленным в память Героя Советского Союза Николая Сипягина и его безмерно храброго друга Цезаря Куникова, первым высадившимся на Малую землю.

Люди встречаются, расходятся, люди гибнут. Но и после гибели они остаются в памяти, как бы продолжая жить. Я не видел своими глазами, как погиб Николай Сипягин в Керченском проливе, тяжело раненный осколком немецкой шрапнели, после того как высадил десант на Керчь. Но я реально вижу, как жил и как погиб лейтенант Княжко. Он настолько увлеченно написан, что даже досада появляется от некоторых неожиданных и даже необдуманных поступков Княжко, о них сожалеешь уже как бы вместо него.

Не уверен, что Княжко и есть центральный образ в романе Бондарева, если писатель вообще задавался целью писать центральный образ. По всем данным, все же главным образом «Берега» является писатель Вадим Никитин. Но когда мы думаем о Княжко, то видим, как много необычного принес он в литературу, — столько в нем каких-то особых черт нашего времени, именно нашего, и вместе с тем того времени, которое проложило мосты к нашим дням от суровых и ликующих дней окончания войны.

Как мне представляется, образ Княжко станет дорог не только советским читателям, этот чистый образ увлечет и тех читателей, которые будут читать роман Бондарева на многих языках мира. Здесь, пожалуй, нелишне будет привести одно определение — определение существа того, что, может быть, и не было написано впрямую на наших знаменах во время войны, но что было ядром и сущностью нашей войны: великий гуманизм тех, кто сражался с фашизмом. Может быть, наиболее ярким в этом отношении является образ лейтенанта Княжко, к которому еще многие и многие будут возвращаться и сравнивать его не только с героями романа Бондарева. Только хотелось бы, чтобы сравнения эти не шли в ущерб ни одному герою «Берега».

Ну и, конечно, перед нами в центре сам Никитин. Лейтенант Вадим Никитин. Для нашей современной советской литературы — образ в общем-то даже типичный именно тем, что в нашу литературу после войны пришли и в прозу и в поэзию как раз вот такие «лейтенанты», которые сейчас сделались многими рангами выше, если исчислять их литературное значение военными званиями. Образ Никитина для меня, для читателя, чрезвычайно близок. Не могу сказать, что во всем ясен, но близок. Не просто юношами такие Никитины уходили на войну, и не просто возвращались они с нее. Что-то большое они оставляли на войне и многое, очень многое приобретали. Какая-то боль оставалась в сердце у каждого из них, так же как и у Никитина. Мир чрезвычайно широк, богат, противоречив, объемен. В этом мире меньше всего можно пользоваться схематическим отношением друг к другу, к друзьям и даже к врагам. Никто из нас не может знать, как поведут себя те или иные, с которыми мы общаемся, особенно на международной арене. В некоторых статьях промелькнули утверждения, что Никитин, дескать, где-то не очень ясен, где-то в дискуссиях не очень точен. Но ведь литература — это не отшлифованная, отредактированная стенограмма. Можно поставить себя на место писателя Никитина во время зарубежных дискуссий. Одно дело, если ты произносишь заранее написанную речь, а другое — когда в дискуссии приходится сражаться, когда ведешь спор не только с друзьями, но и с противниками, с идейными противниками. Как известно, в наше время это тоже сражение. Пожалуй, второй смысл аккуратно отредактированной стенограммы несет в романе на себе литератор Самсонов. Ему не позавидуешь. Он все знает: как себя вести, где и что говорить. А ведь это просто невозможно: все знать заранее, сам никогда не зная, как отнесутся к тебе те или иные оппоненты. С нами всегда правда, большая, настоящая; она неотделима от нас, она с тобой, она у тебя в душе. Но бывают такие повороты и такие люди, которых, не уступая им ни миллиметра в идейных позициях, не всегда следует обижать горделивой прямотой.

Вспоминаю одну из встреч в Дортмунде, в ФРГ. С нами происходило что-то похожее на то, что описано Бондаревым в третьей части романа. Мы знали, что во время дискуссии за столом с нами сидели далеко не единомышленники, были очень разные люди, некоторые из них работали на станцию «Свобода». И вместе с тем за этим же столом были люди, которых мы не хотели обидеть ни при каких условиях, потому что они стремились узнать правду, услышать ее из наших уст.

Вспоминаю Хельсинки. Как-то мне пришлось выступать на одной из встреч. Меня предупредили: будут друзья. А мне задавали такие вопросы, от которых я все больше с недоверием смотрел на аудиторию. Сыпались «провокационные вопросы». В конце встречи ко мне подошел один из организаторов встречи и сказал: «Не удивляйтесь, товарищ Софронов, здесь были все друзья, они вам задавали те вопросы, которые им задают в тех местах, где они работают. Если вы обратили внимание, они записывали ваши ответы для того, чтобы потом воспользоваться ими».

Конечно, эти эпизоды вроде бы и не имеют непосредственного отношения к роману Бондарева «Берег». И все же смею утверждать: имеют. Ибо литература — это, прежде всего, изображение жизни. А в данном, конкретном случае — не только жизни героев романа, но и личного опыта, жизненного и политического опыта писателя Юрия Бондарева, поднявшегося с романом «Берег» на новую вершину творчества. Вспомним: Никитин был на войне артиллеристом. И не случайно в его памяти все тонкости этой военной профессии, да и психологические ее тонкости, все остались.

…И все же — что такое «Берег»? «Берег» — жизнь, обернувшаяся берегом смерти, потому что это свой берег, тот, без которого нельзя жить и от которого даже в самых тяжелых обстоятельствах невозможно оторваться. Невозможно оторваться, постоянно помня и учитывая глубокие пропасти, которые все еще разводят людей в разные стороны, в полярные друг другу направления. Разводят даже тех людей, которые, казалось, по всем человеческим данным, по всем их эмоциям должны были быть вместе и только в этом случае уметь выстоять. Не погрешу против истины: такими людьми могли быть Никитин и Эмма Герберт…

Чуждый исторической сентиментальности, Бондарев рассудил иначе.

Можно было бы сказать, что ему было у кого учиться. Но мы не скажем этого, ибо Юрий Бондарев настолько большой, самобытный и глубокий писатель, что опровергать что-либо в романе или ставить под сомнение — напрасный труд.

Одно можно сказать: роман «Берег» захватил читателя. Роман будет жить долгой жизнью, помогая настоящим и будущим поколениям читателей познать глубины психологии героев Великой Отечественной войны, все более, с течением безжалостного времени, уходящих в Бессмертие.

1976