Вот и снова пришла летняя пора, пора налива хлебов, пора сенокоса. Еще в феврале, когда мы вместе с Анатолием Калининым по приглашению Шолоховых были в кругу их семьи и старых, добрых друзей на золотой свадьбе Марии Петровны и Михаила Александровича, Шолохов сказал нам: «Приезжайте, как будет вам удобно».

Немного отодвинулась в этом году поездка в Вешенскую: Михаил Александрович с семьей выезжал в Швецию и Финляндию, да и у нас были свои неотложные дела. Как будто поездка в Вешенскую должна была быть обычной, как и в прошлые лета, но в то же время и необычной. 24 мая Михаилу Александровичу исполнилось 69 лет, и уже меньше чем через год мы все отпразднуем его семидесятилетие. Шолохов очень не любит всяческие пышные и громкие эпитеты, усматривая в них какую-то нескромность по отношению к нему. Однажды, когда за столом кто-то произнес слово «великий», он поморщился и все же, чтобы по вечной своей тактичности не обидеть говорившего, пошутил: «Ну, снизьте немного… На выдающегося я еще могу согласиться…» Представляю, как будет трудно тем, кому предстоит писать статьи в газеты и журналы к 70-летию Михаила Александровича!

…Из Ростова я позвонил в Вешенскую. К телефону подошел Шолохов.

— Мы собираемся с Калининым, Михаил Александрович…

— Давайте… Как закончишь свои дела, приезжайте.

— Надо посоветоваться о художнике и о других вопросах по собранию сочинений.

— Приедешь — обо всем договоримся.

Калинин не смог выехать из своего хутора Пухляковского тотчас же, у него были ранее назначенные встречи с читателями. Я воспользовался этой возможностью и отправился в город Цимлянск. Трудно привыкнуть к новому названию Цимлы, станицы Цимлянской, в которой я бывал много раз и до войны и после нее. Поехал в Цимлу и не пожалел — встретился со старыми друзьями, а главное — снова увидел Цимлянское море, виноградники и сады… В колхозе имени Ленина снова побывал в животноводческой бригаде Клары Федоровны Ковалевой. Вместе с председателем колхоза Валентином Ковериным полюбовался нынешним механизированным сенокосом. Все другое сейчас. Никто косами для всего хозяйства сено не убирает, не хватит рук в колхозе. «Коси, коса, пока роса» — только в песнях да стихах, но трава, люцерна та же. Тот же дурманный, медовый запах, та же непередаваемая стойкая свежесть кружит голову… В эти дни перепадали дожди. А когда возвращались мы в Ростов, то видели вдоль дороги примятые ветром и даже прибитые градом густо-зеленые всходы.

Анатолий Калинин предпочел отправиться из Пухляковки в Вешенскую автомашиной, а мы с Николаем Козловским, чтобы сократить время (все же от Ростова до Вешенской более 400 километров), решили вверить свои бренные тела и беспокойные души «малой» авиации. В восемь утра мы были на Ростовском аэродроме. Нас ожидала грациозная желтокрылая чешская «Морава». Возле нее стоял летчик Борис Дубинский. Есть какая-то притягательная сила в авиации и даже в «малой» авиации. И ничто не может эту силу разрушить. В 1972 году, когда мы с Анатолием Калининым уже подлетали к Вешенской, из-за сильного ветра нас вернули в Миллерово; пришлось этот путь покрывать на машине. В прошлом году, когда мы с Козловским возвращались из Вешенской, сильный ветер буйствовал уже в Ростове — наш сверхлегкий самолет посадили на полевом аэродромике станицы Старочеркасской. Там мы и сидели, пока пролетавший более прочный самолет, идущий с севера области, не приземлился на мгновение, чтобы захватить и нас, грешных.

Теперь мы летели роскошно. Высота — 300 метров. Скорость — 260—300 километров. Легкая облачность, от которой кажется, что солнце все время в прищуре. Внизу виднеются облака и овраги. Озерца. Изумрудные ковры всходов. Все пережившие лесополосы. Катера на Северском Донце… Можно задохнуться от наслаждения. И вдруг летчик, повернувшись вполоборота, говорит:

— Базки не принимают… Сильный боковой ветер.

— Какой ветер? При чем здесь ветер?!

— Предлагают вернуться в Ростов или сесть в Миллерове.

— Мы не можем вернуться в Ростов, — в полном отчаянии хриплю я. — Лучше сесть в Миллерове…

— Летите до Вешенской, — кричит Козловский летчику, — сделаете два круга, я сниму дом Шолохова, и вернемся в Миллерово.

Дубинский согласно кивает головой, и мы летим. Летим к Вешенской… И вот уже виден элеватор в Базках. Летчик делает круг над станицей и вдруг говорит:

— Дали посадку. Что делать?

— На посадку идите, на посадку! Потом сниму, — радостно кричит Козловский.

На вираже замечаю белую машину, сворачивающую с шоссе к домику Базковского аэродрома. Выпрыгиваем из кабинки «Моравы» и видим только что подъехавшего Анатолия Калинина, секретаря Вешенского райкома партии Николая Александровича Булавина и художника Бориса Щербакова с женой. Щербаков здесь уже вторично. Был прошлой осенью и вот снова в Вешках. Пишет шолоховские места.

— Смотри, как синхронно встретились, — говорит Калинин, — я выехал на всякий случай из Пухляковки в пять утра.

В этом составе через некоторое время мы и оказываемся в доме у Михаила Александровича. Первое, что радует, — Шолохов хорошо выглядит, в отличном настроении. Мария Петровна приглашает к столу. Хозяин дома шутит:

— Не за столом будь сказано, а что у вас на первое? Приезжал к нам Сергей Бондарчук со своими актерами, Юрий Никулин только сел за стол и произнес это. Веселый человек… Сначала закусите, а потом поговорим.

— Да мы только от стола… Булавин может подтвердить, — говорит Калинин.

— Подтверждаю.

— Сиди в гостях — распоряжайся дома… Закусывай, Толя. Главное, в чем наша задача? Проявить характер. Знавал я одного человека. Сильный был человек и видом большой, а жена такая смирненькая, маленькая… Сидят как-то за столом. Ну, не без этого… Жена на него смотрит, молчит, но видит он — про себя считает. Тогда он налил ей рюмку, говорит: «Пый». — «Не хочу». — «Пый, говорю!» Выпила. Всем легче стало… Я ведь знаю, Борис Валентинович, что вы работаете здесь, — неожиданно обратился Шолохов к Щербакову. — Как вам тут?

— Очень хорошо, Михаил Александрович.

— Главное, чтоб пришлось по душе. Художников здесь до вас еще не бывало.

— Михаил Александрович, мы смотрели, — сказал Калинин, — это очень впечатляет.

Шолохов кивнул:

— С удовольствием посмотрю.

Меня беспокоил один вопрос: уже сейчас начинаем готовить приложение к журналу «Огонек», приуроченное выходом к семидесятилетию Михаила Александровича собрание его сочинений. Мы привыкли советоваться с Шолоховым. И сейчас прилетели для того, чтобы окончательно все согласовать.

— Михаил Александрович, кому поручим иллюстрации к собранию сочинений? Рисунки должны быть очень хорошими. Мы перебирали разных художников… Даже вспомнили Королькова. Он перед войной иллюстрировал «Тихий Дон»…

— Что ж, Корольков был неплохой художник, — говорит Шолохов. — Дай-ка, Маша, это издание.

Мария Петровна приносит объемистую книгу, выпущенную издательством «Художественная литература» в 1941 году. В этот фолиант вместились все четыре книги романа. Мы знали, что когда-то Михаилу Александровичу нравились иллюстрации тогда еще молодого ростовского рисовальщика. Сейчас в глазах Шолохова было раздумье. Полистав книгу, он открыл страницу с рисунком, где Мелехов на коне занес шашку над австрийцем. Затем перелистал еще книгу и открыл на странице, где был изображен вернувшийся после госпиталя Мелехов. Широко расставив ноги, стоял Мелехов перед крыльцом дома Листницких. Ничего не скажешь, все нарисовано картинно и броско. Пожалуй, даже слишком картинно. Мы эти рисунки хорошо помнили. Михаил Александрович отложил книгу.

— Сколько писем я получил из-за одной неточности художника. Он не изобразил скошевку, что пропущена под пузом коня к седлу. Писали читатели: не знает художник, что рисует. Если без скошевки — от первого удара пикой казак с седла вылетит.

— Он коней хорошо писал.

— Коней — да… Коней хорошо… А вот женщин похуже. — Шолохов перелистал книгу и остановился на рисунке, где у изгороди Аксинья разговаривает с Григорием. Как бы новыми глазами взглянули мы на эти рисунки. Действительно, обаяние, извечное колдовское обаяние Аксиньи тут трудно было заметить.

— Женщины должны быть покрасивее… Не надо их огрублять. У нас какие они… — Шолохов улыбнулся. — Ехал я с дружком одним. Я за рулем, он рядом. В поле казачек встретили. Одна из них — только глаза видны, лицо от загара закрыто. Одни глаза… Остановились. Пошел дружок к казачкам. Я сижу. Смотрю ему вслед. Поговорил он с ней. Идет обратно. «Ну, что?» Махнул дружок рукой. «Едем дальше… Не вырвешься потом». Одни глаза видел… Коней Корольков знал. Он родней крупному донскому конезаводчику доводился. — Михаил Александрович помолчал. — В рисунках должно быть все ясно. Возьмите фадеевский «Разгром». Великолепная книга… Где-то люди воюют… Что-то делают — все видишь. Все понимаешь. Одно с другим не смешаешь… Тонкость для художника необходима. Во время вручения Нобелевской премии был я в Швеции на одном трогательном празднике. Королевой красоты была избрана обыкновенная девушка, дочь рыбака… Нет, нельзя красоту огрублять. Пусть иллюстрирует тот, кто людей привлекательными умеет делать. — Шолохов отодвинул книгу.

— Михаил Александрович, рисунки — это видно… А как переводы ваших книг на другие языки оценить?

Шолохов пожал плечами.

— Как их все проверишь? Вопрос сложный. Тут по-разному бывает. Какой хороший поэт Твардовский… А за рубежом его почти не знают. Не понимают, наверно, переводчики. Переводят некоторых модных… Быть хорошим переводчиком — это большое искусство. — Шолохов усмехнулся. — У меня в Скандинавии был толмачом один студент-датчанин. Как перевести «кирпич», не знает. «Черепицу» — не знает… Даже «бумагу» не знает. Да и где ему, бедняге, знать, когда времени у него нет. Приходит утром, стонет. Я спрашиваю: «Что?» — «Ноги болят». Обут в горные альпийские ботинки… «Почему болят?» — «Игра у нас такая: сидим за столом, пиво пьем, а под столом лупим друг друга ногами». Задрал штанину — вся нога синяя. Где ж ему знать язык? Шекспир — сугубо английский писатель… А как его у нас знают! А почему? Переводчики были отличные. Это большое искусство — перевод.

— Михаил Александрович, но с переводами некоторые издатели тоже штучки выбрасывают. Как было в Англии с «Тихим Доном», а во Франции в свое, правда, время с «Поднятой целиной»? Не такое уж безобидное дело — перевод.

— Конечно, есть и фальсификаторы… Раз существует политика — должны быть и фальсификаторы. В книге Константина Приймы[1] подробно исследован этот вопрос. Серьезная работа нашего земляка… Пришло недавно письмо из ГДР. Жалуются издатели: не хватает «Тихого Дона». Сообщают, издали один миллион четыреста тысяч… Частично и на Западную Германию… Что я им могу ответить? Что не по адресу письмо? Или что рост самосознания? Но это ж друзья пишут. Шутить мы вот тут за столом можем. Но если серьезно — действительно рост самосознания. Это всюду. Но, по-моему, особенно у нас. Как депутат, я получаю много писем… — Шолохов поднялся и пошел в соседнюю комнату. Вернулся, держа в руке конверт. — Прочти, Толя, это письмо из Азова, — обратился он к Калинину.

Автор письма сообщал о том, что он, как и его отец и братья, после войны и ранения уже почти 30 лет работает на Азовской верфи судовым столяром, и что старший сын его также начал работать на той же верфи, и что младший по окончании школы тоже придет на верфь. И что 74-й год знаменателен для него: награжден судовой столяр орденом Трудового Красного Знамени. И что министерство мало уделяет внимания их судоверфи, мало заботится о бытовых нуждах, о жилищах для рабочих. Поэтому молодежь уходит с верфи. А на партийных собраниях хотя и раздаются критические голоса, но они пропадают в потоке общих слов и решений.

На каком-то слове Калинин не разобрал написанное.

— Дай-ка, Толя… — сказал Шолохов. — Я привык угадывать почерки. — И сам дочитал письмо. — Это действительно рост самосознания. Судовой столяр, рабочий, а как заботится о преемственности поколений! О чести предприятия! Это ж государственно мыслящий человек! — горячо говорил Шолохов. — Я и сам не знал, что в Азове имеется верфь…

— Может, опубликовать письмо?

Шолохов на мгновение задумался:

— Не-ет… Письмо этот человек писал мне… Своему депутату… Я сам должен и меры принимать и отвечать ему… Рост самосознания у всех ведь, не только у избирателей. — Шолохов аккуратно вложил письмо в конверт.

— Михаил Александрович, а что сейчас происходит в Миллерове? В газете «Молот» сообщалось о том, что Шолохов оказал большую помощь в строительстве там предприятий.

— А как же иначе? В Миллерове и вокруг него много казачьей молодежи. Надо, чтобы она вливалась в промышленность, в рабочий класс… Тогда не будет уходить молодежь на сторону… Будут в Миллерово тянуться. Пусть соединится одно с другим… Что ты увидела недавно, Маша, в степи? — обратился Шолохов к Марии Петровне.

— Как одно к другому приспосабливается… За станицей боярышник цветет, козы там пасутся… В боярышнике… Пригоняют их из степи — козы боярышником пахнут, а боярышник козами…

И вспомнилось, как в прошлом году, в самом конце мая, вместе с Михаилом Александровичем поехали мы не так-то уж и далеко от Вешенской, к Лебяжьему яру, к прикипевшим к сердцу Шолохова местам. Было раннее утро. Светло и безветренно. На другой стороне голубел лесок, а внизу катил свои вечные волны Дон. Михаил Александрович стоял на самом краю высокого берега и молча смотрел на дрожащие в утреннем мареве дали…

И еще вспоминалось, как однажды, может, уже и десять лет назад, а может, и чуть дальше по времени, оказались мы с ним в изрезанном неглубокими балками, густо шелестящем под летним ветерком леске. Шолохов тихо произнес тогда: «Здесь каждый кусок земли кровью пропитан».

Мы знали, что Михаил Александрович неторопливо продолжает работать над романом «Они сражались за Родину», хотя уже и то, что по главам было собрано в книгу, горячо встречено поклонниками шолоховской прозы. Не так давно обрадовала нас весть и о том, что Сергей Федорович Бондарчук написал по опубликованным главам этой книги сценарий. О том же, что Сергей Бондарчук вместе с актерами, снимающимися в фильме, приезжал к Шолохову, я узнал уже в Ростове.

— Я говорил Бондарчуку: «Погоди, Сергей, закончу роман — тогда и будешь снимать картину», — рассказывал нам, посмеиваясь, Михаил Александрович. — Но не я, а он уговорил меня. А недавно приехал со своими орлами, и просидели за разговорами до четырех часов ночи. Бондарчук, Тихонов, Никулин, Шукшин… Никулин приехал, как был, в выцветшей гимнастерке, — говорит, сниму ее, когда фильм кончим. И еще просил Никулин не убивать Некрасова, поскольку он его играет. Очень понравился мне Шукшин. Серьезно относится к Лопахину. По-моему, подходит по характеру… Приехали за советом: как делать картину? Что я мог им сказать? Не отступайте от правды. «Можно это взять на вооружение?» — Шукшин спрашивал. «Показывайте все, как было». — «Все, как было?» — «Все… Победа-то наша». А когда я спросил, что они сами думают о картине, говорят: не надо спрашивать. Все оказались суеверные… Что же, обождем… Место для съемок они выбрали правильное.

Действительно, место для съемок выбрано правильное. Кто не помнит по сводкам Советского Информбюро станицу Клетскую, в районе которой в преддверии Сталинградской битвы весь август 1942 года шли ожесточенные бои!

Неторопливо текла беседа. Пора было дать хозяевам отдых. Предстояла еще одна встреча, во время которой Щербаков должен был показать Михаилу Александровичу свою работу. Художник ежедневно с холстом направлялся на природу.

Мы вышли на веранду. Ярко светило солнце.

— Урожай в этом году ожидаем хороший, — сказал Шолохов. — Так, Булавин?

— Ожидаем, Михаил Александрович, — ответил секретарь райкома. — Пока все говорит об этом.

— Вот так всегда, пока не уберемся, точного ответа от Булавина не дождешься.

— Помните прошлый год? Какие дожди были!

— Но урожай-то собрали какой?

— В среднем двадцать и шесть десятых центнера на гектар, — скромно сказал Булавин.

— Для нашего района это высокий урожай.

— Будем добиваться еще получше.

Откуда-то, то ли из-за Дона, то ли с соседних дворов, тянуло легким, почти неуловимым запахом скошенного сена. Казалось, все цветет вокруг, так же как здесь, на широком, поросшем густыми деревьями шолоховском дворе.

— До встречи, — сказал, прощаясь, Шолохов. — А рисунки все же, пожалуй, хорошо бы дать Верейского.

1974