Свартскардцы били в нас как будто даже без злости. Оказывается, это даже хуже. Злой дварф не думает о защите. Злой дварф хочет ударить сильнее, он замахнётся посильнее. Злой дварф раскрывается, забывает про соседа, лезет туда, где можно прославиться или умереть. Эти не лезли. Они просто подошли, сомкнули щиты и начали давить.

Наши щиты встретили их плохо. Не потому, что были плохими. Как раз щиты у клееваров оказались отличные. Многослойные, с железной оковкой. Щит мастера, который всё привык делать хорошо. Вот только этот труд был им незнаком. Мы были хуже наших щитов.

После первого же удара весь первый ряд едва не уселся на задницу. Спасло только то, что даже для этого сразу стало слишком тесно.

– Толкайте пол! – надрывался Грим. – Держать!

И тут же замахал копьём, указывая:

– Торв, направо! Не подпускай! Скьель, держи ему спину! Орм, Стур, налево!

Позже я понял, почему так. Мы были уже по ширине, и строй свартскардцев мог бы обтечь нас, если бы они, в отличие от нас, не держали его будто прибитым к невидимому стержню. Но всё равно крайние были уязвимы. Особенно с правой стороны, где нет щита.

Торв, как бультерьер, сорвавшийся с поводка, молча и стремительно бросился вперёд. Мы почти успели. Нетерпеливый свартскардец, оскалив зубы, вышел из своего строя, чуть прошёл вперёд и ловко пронзил горло одного из наших клееваров. Кажется, тот его даже не видел, сосредоточившись на том, чтобы толкать щитом в спину переднего. Он не упал. Заливая кровью свой щит, удивлённо посмотрел на свартскардца. И его зажало в телах, как камень в кладке.

Я надеялся, что он увидит, как Торв отомстит за него, но мои надежды не оправдались. Свартскардец заметил огромного Торва раньше, чем тот успел добежать. И вскинул щит, одновременно занося копьё. Но удар Торва был невероятно силён и быстр. Железный топор, шириной в две дварфийские ладони, обрушился сверху, прорубил верхнюю бронзовую кромку свартскардского щита и ударил по шлему. Свартскардец засеменил назад, теряя равновесие. И упал уже среди своих. Перед Торвом сомкнулись щиты.

– Кхар-Гхрим! – взревел Торв.

Это был не призыв. Это было заявление.

Он влетел в пустое место справа от нашего строя. Его новая секира, со свежей огромной зарубкой, описала короткую дугу и отрубила наконечник копья. И с невероятной скоростью вернулась, ударила в верхний край свартскардского щита. Щит не раскололся, но дварф за ним исчез вниз. Торв шагнул дальше. Ещё удар. Ещё. Его стало видно всем.

Да. Торв умел делать это хорошо. Быть видимым.

Раудмальцы, которые уже пятились, вдруг остановились. Из центра подбежали ещё и попытались сформировать стену щитов. Я видел, как один всё же бросил щит и побежал прочь. Зато другой, в изрубленной кольчуге, стряхнул с руки обломки своего щита и подобрал этот. Проследив за ним взглядом, я увидел третьего: лежащий на камне, с громадной дырой в доспехе из камнежора на груди, он вдруг приподнялся и ударил киркой по чужому сапогу. Свартскардец взвыл и отступил вглубь строя. А его сосед, перехватив копьё другим хватом, добил лежащего.

Торв держал пятерых перед собой. Я держался сзади, следя, чтобы никто не подошёл к нему со спины. Но это было бессмысленно: свартскардцы не отходили далеко от своего строя. Это у нас была сплошная беготня. Кроме, разве что, хирда клееваров Грима.

Я пропустил, когда Торв бросился на чёрно-бронзовый строй в очередной раз. Просто в какой-то момент вдруг увидел, как он стоит один перед рядом щитов. Первое копьё ударило его в грудь и скользнуло по пластине брони. Второе вошло в район живота. Я видел, как сверкнули гранями разлетевшись, лопнувшие кольца кольчуги, но наконечник не вошёл глубоко. Наверняка поддоспешник спас. Должен был спасти. Третье пробило плечо. Четвёртое сбоку ударило в бедро. Торв ещё стоял. Даже сделал шаг. Даже замахнулся.

Потом его подняло.

Не высоко. На высоту локтя, может быть. Но подняло.

Широкое тело Торва Белозуба висело над щитами Свартскарда, как страшное знамя Раудмаля. Борода его качнулась, кольца в ней вспыхнули светом фонарей, и я успел подумать совершенно неуместное: она заплетена умело. Другие свартскардские копья ткнули поверх щитов. Коротко. Скупо.

Торв дёрнулся, выронил топор. Свартскардцы, будто не сумев удержать, опустили его, и он сделал шаг назад. Я схватил его за пояс, взвалил на себя и поволок назад, ко входу.

Он не казался мне особенно тяжёлым. Просто ноги почему-то плохо слушались, и было тяжело дышать. Должно быть, это потому, что от Торва шёл ужасный жар. Не как от раскалённых рунами камней, но всё же. Как от батареи. И потому я был ужасно рад, когда передо мной оказались два неодоспешенных раудмальца. Они забрали у меня Торва, бросили его в тачку и покатили к выходу из Серой Полости.

Я хотел опереться на копьё, но понял, что потерял его. Тогда уселся прямо на серый камень, неудобно задрав руку, которую забыл вытащить из ремня на щите.

Кто-то потряс меня за плечо.

Орм.

– Сейчас все полезут! И они с нами! – прокричал он мне в лицо.

Я только растерянно смотрел на него, не понимая, что он имеет в виду. Он раздражённо, похамски махнул на меня рукой и убежал в сторону выхода.

Я немного отдышался, взял свою кирку с пояса и встал, опираясь на неё. И постарался найти своих. Но, как назло, вокруг были только чужие. Как-то так оказалось, что я очутился в битве почти сразу. Я отступал назад и смотрел по сторонам, высматривая Грима. И каждый раз дварфы вокруг будто делали то же самое. Я ничего не успевал рассмотреть.

А потом меня что-то страшно ударило по шлему.

Это было почти так же сильно, как тогда, когда Скьель перестал быть Скьелем и стал мной. Я покатился по земле, рыча от боли и схватившись ладонью за шлем. По брови и виску потекла кровь. Дождавшись, когда боль перестанет быть такой острой, я встал на ноги. Кирка болталась на запястной петле, поэтому я привычно перехватил её за рукоять.

И увидел рядом чёрно-бронзовую стену.

Я едва успел вскинуть щит, как в него ударило сразу два копья. Меня отбросило назад. Держаться на ногах было странно неловко, будто земля под ними качалась, как та идиотская лодка. Но упасть мне не дало что-то позади. Что-то ругающееся, толкающееся и... вонючее.

Старый клей.

Гнилая грибнина.

Я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как клеевар рядом со мной вскрикнул, когда наконечник пробил ему плечо. Не упал. Только зарычал и навалился сильнее.

Я оскалился, совсем как Торв, и поднял щит повыше, отводя кирку для удара. Иногда то, что тебе действительно больше всего нужно в жизни, может выглядеть и пахнуть не самым лучшим образом.

Происходящее сливалось в отдельные сцены. Вот я отбиваю копьё, шагаю мимо него и всаживаю клюв своей кирки сбоку в бронзовый шлем. Я знаю, там тонкое место. Кирка застревает намертво, и меня охватывает ужасная злость. Она прокатывается по мне, как будто по венам пропустили кипяток или кислоту. А я, будто смотря на это со стороны, удивляюсь, потому что эта ярость раскалывает холодный ужас, который заморозил мне всё внутри и который я как будто перестал замечать, как боль в ноге, голове и спине. И только теперь понял, как же от него было больно внутри.

Другой отрывок о том, как Берн где-то справа кричал. Я даже видел его красный каменный глаз между шлемами. Он махал копьём, собирая вокруг себя тех, кто ещё слышал.

Наверное, так всегда и бывает. Нет одного красивого мгновения, когда кто-то поднимает белый флаг и говорит: всё, теперь мы проиграли. И все такие: ладно. И перестают бить друг друга. Просто сначала ты держишь щит. Потом делаешь шаг назад, чтобы не дать себе пробить горло. Потом ещё один, потому что сосед упал. Потом понимаешь, что все вокруг тоже делают шаг назад. И ещё.

Все вместе.

Но не по команде.

Я помню только куски происходящего. Чужой затылок. Щит, расколотый пополам. Бородатое лицо с открытым ртом, но без звука, потому что общий грохот съедал всё. Дварфа, который пытался идти назад, не выпуская из рук чужое копьё, а это копьё застряло у него в животе. Ещё одного, сидящего на камне и смотрящего на свою ногу так, будто она его предала. Нога ниже колена была повёрнута не туда. Два короткоборода подхватили его под руки и потащили, а он всё пытался забрать с собой щит.

Раудмальцы пятились к проходу. Мы пятились. Кто-то ещё держал щит лицом к Свартскарду, кто-то уже повернулся боком, кто-то тащил раненого, кто-то сам был ранен и плохо понимал, что происходит. Как, например, я. В узком месте перед выходом началась давка. Дварфы плохо бегают, зато хорошо давят. Очень хорошо. Если бы меня не прижали к чужой спине, я бы, наверное, упал. А если бы упал, то уже не поднялся бы, как те, которых я чувствовал под ногами.

Проход к выходу был уже близко. Но, кажется, ещё ближе ревели свартскардские трубы. Не быстро. Не яростно. Уверенно.

И тут я увидел Орма.

Он стоял внутри прохода, у самого входа, на куче обмотанных верёвками тачек, как на маленькой горе. Он помогал дварфам перелезать через неё.

— Скьель! — Орм увидел меня и тут же ткнул пальцем в сторону баррикады. — Держи здесь! Если кто чужой полезет мимо, бей! Если свой, пропускай! Если раненый, помоги!

— Что мы делаем?! — заорал я.

— Варим пиво! — проорал Орм в ответ. — Что, не видно?!

Потом он оскалился, запрокинув голову, прямо как Торв, и добавил:

— Стену, расколотая твоя башка!

Это я уже понял. Не сразу, но понял. Если проход останется свободным, свартскардцы войдут следом. В узости они будут резать нас, пока мы будем давиться у дверей и падать друг на друга. Если завалить проход, выиграем время.

Поток раудмальцев всё ещё шёл. Нет, уже не шёл, истончался. Сквозь проход протискивались те, кто успел. Одного раненого несли четверо, но двое из них сами хромали. Другой полз сам, цепляясь за камень пальцами. Его борода волочилась по полу, в крови и пыли. Я схватил его за ремень и перекинул назад. Его кто-то подхватил и поволок дальше. Он даже не обернулся.

— Быстрее! — крикнул я, сам не зная кому.

— Быстрее он хочет! — снова оскалился Орм. — Башка пополам! Сейчас все сразу станут быстрее, раз Скьель попросил!

Кажется, Орм был в бешенстве. Я никогда не видел его в бешенстве и потому не мог сказать точно. И тут его лицо вдруг изменилось. Он увидел что-то за моей спиной. Что-то важное.

— Бочка! — заорал Орм так радостно, будто ему принесли сына, которого он не видел двадцать лет. — Бочка, срать вам в бороду! Кто её дотащил?!

Я обернулся. И действительно, несколько дварфов, судя по виду из носильщиков, тащили бочку. Из грибнины. Характерного вида. Из таких мы в походе пополняли жар-желе в фонарях.

— Сюда! — Орм чуть не запрыгал на месте. — Сюда её! Нет, не получится катить! Подними, нассы Кхар-Гхрим тебе в кружку! Подними!

— Она тяжёлая! — проорал один из тех, кто тащил.

— А ты лёгкий, что ли?!

Они как-то втолкнули бочку к баррикаде. Орм бросился к ней, выхватил у кого-то кирку и одним ударом сбил пробку. Из щели потянуло знакомым сладковато-едким запахом. Потом он ударил ещё раз, уже по боку, и густое желе медленно вывалилось наружу, как расплавленная янтарная каша. Оно не текло водой. Оно сползало. Липло к грибнине, к щитам, к ремням, к камню. Орм обеими руками перевернул бочку, явно обжигаясь даже через рукавицы, и полил завал сверху.

— Ещё! — крикнул он.

— Это последняя!

— Тогда уходите!

Он размазал жар-желе по баррикаде подобранным тут же обломком щита, словно покрывал пивную бочку защитным слоем хитинового клея. Лицо у него было совершенно счастливое.

Видимо, я ошибся. Это не ярость, а безумие.

Тем временем поток бегущих почти прекратился. Это значило, что почти некому уже проходить. Последние раудмальцы вваливались в проход по одному и по двое. Один без шлема, с рассечённой до кости головой. Другой с чужим копьём, торчащим из бедра. Третий тащил на себе дварфа, который был очевидно мёртв, но он всё равно тащил, потому что, возможно, ещё не знал.

— Скьель! — Орм шагнул ко мне, схватил за край щита и дёрнул так, что я едва не ткнулся в него шлемом. — Уходи!

— А ты?!

Он посмотрел на меня с таким искренним раздражением, будто я спросил, почему пиво мокрое.

— У меня тут работа!

Я сбросил его руку со щита и оттолкнул. И развернулся в ту сторону, откуда сейчас должны были подойти дварфы в бронзе и тьме.

Орм вдруг сорвал с пояса свою кружку.

Не просто кружку. Личную. Любимую.

Он сунул её мне в руки.

Я не взял.

Он ударил меня кружкой в грудь.

— Отнеси Гриму! — заорал он мне прямо в ухо.

И это почему-то сработало.

Не «уходи». Не «спасайся». Не «беги». Это всё были слова для людей. А вот «отнеси Гриму» было делом. Поручением. Работой. Дварф может не понимать, почему мир рушится, но если ему дали вещь и сказали, кому отнести, тело уже знает, что делать.

Я схватил кружку. Развернулся. Пробежал несколько шагов в проход. Остановился.

Потому что понял: делаю что-то странное.

Очень странное.

Я же не мальчик на побегушках. Я не волокита с поручением. Я бросаю Орма. Я ухожу, потому что он всучил мне кружку, как тупому короткобороду, и я послушался. Я даже успел разозлиться. На него. На себя. На дварфийское тело, которому приказ с предметом оказался понятнее смерти рядом.

Я обернулся.

Орм уже поджигал баррикаду. Сорвал с головы шлем и осторожно капал горящим жар-желе вокруг. Жар-желе не вспыхнуло сразу. Оно занялось жадно, липко, светя изнутри. Огонь пополз по баррикаде, будто проснулся. Но это был не бензин.

Свартскардцы подошли ко входу ровной стеной. Не кинулись. Заглянули. Посмотрели. И только после этого рванули вперёд. Не все. Несколько самых сообразительных. Быстро, отбросив щиты. Они хотели растащить баррикаду до того, как Орм успеет её поджечь. Правильно хотели. Очень правильно. Ненавижу умных врагов.

Свартскардец с боевым топором в руках добежал первым.

Орм бросился на него.

Не с оружием. Оружия у Орма уже не было. Или было, но он не успел его взять. Он ударил свартскардца плечом, вцепился в него обеими руками и повалил прямо на горящий край баррикады. Второй свартскардец ударил Орма топором в спину. Третий ткнул копьём. Орм даже не отпустил первого. Только навалился сильнее, прижимая его к жар-желе, как пьяного ученика к чанам, чтобы тот наконец понял технологию.

Они отбросили Орма в сторону. Схватили одну из тачек, набитую каким-то хламом, дёрнули, но верёвки держали крепко. Всё это время жар-желе разгоралось. Как древняя лампа накаливания, наливаясь светом. И жаром.

Свартскардцы рубанули по верёвкам топором, но снова схватить и дёрнуть уже не смогли. Жар не давал им подойти, заставляя испуганно прикрывать руками бороды. Жар-желе уже занялось сразу по всей куче. Оранжево-белый свет ударил в глаза. Огонь полез вверх и в стороны, липкий, яркий, злой. Обработанная грибнина давала густой, едкий дым. Свартскардцы отшатнулись, и на мгновение я увидел Орма в этом свете. Чёрный силуэт, широкий, упрямый, всё ещё навалившийся вперёд.

Потом пламя скрыло его.

Жар ударил мне в лицо так, что я попятился. Потом ещё. Воздух стал густым и злым, как кипящая смола. Я закашлялся, прижимая к груди кружку Орма. Кто-то сзади схватил меня за плечи и потащил. Я, кажется, сопротивлялся. Или просто плохо шёл. Ноги не понимали, что пол уже не качается. Это я качаюсь.

Я вывалился из прохода последним.

Сразу за мной дварфы навалились на каменную дверь. Огромная круглая плита пошла по желобу, закрывая проход. Из щели ещё било светом и жаром, а сверху по своду ручьём тёк густой дым. Рядом уже работали десятки дварфов. Кирки били по заранее намеченному выступу. Кто-то тащил клинья. Кто-то орал, куда ставить подпорки, чтобы потом выбить. Камень хрустел, как сахар на зубах. Вкусно.

Они собирались обрушить часть прохода за дверью. Сделать то, что дварфы умеют лучше всего: превратить дорогу в стену.

Так закончилось то, что после назовут Битвой Лучших.