Новая вывеска висела криво. Сяо-Лань стояла посреди улицы со сложенными руками; госпожа Цян успела продать два зонта и сообщить соседям, что молодые люди нынче даже вывеску не могут повесить без эмоционального подтекста.

На нефрите значилось: «Нефритовое бюро признанных ошибок. Разоблачение лжи, возвращение правды, помощь в трудных словах. Сочувствие лицензировано. Насмешки по обстоятельствам». Последнюю строку Цикада №108 добавила без согласования. Сяо-Лань решила оставить.

После падения Безымянного Свата прошло сорок девять дней. Небесная палата сердечных обязательств открылась заново: «Согласие, данное из страха, подлежит повторной проверке. Чувства не изымаются без права возврата. Форма не заменяет человека». Третью строку Вэй редактировал шесть раз; Сяо-Лань украла черновик с «субъектным волеизъявлением» и хранила как доказательство ручной правки.

Бюро вернули не сразу. Сняли печати, возвратили архив — не весь: часть признаний осталась в реке, часть нашла владельцев, часть передали тетушке Ма под чайник. Шкаф потребовал извинений за бумагу о недопустимости самовольного скрипа и скрипел три дня, пока младший чиновник не принёс письменное сожаление. Цикада получила статус нематериального сотрудника особого назначения и требовала заменить «ограниченно» на «героически». Пока без успеха.

В первый день у двери выстроилась очередь. Раньше люди приходили к Сяо-Лань узнать, лгут ли им другие; теперь спрашивали, как перестать лгать себе. Первым вошёл юноша с букетом лотосов и лицом человека, который предпочёл бы трижды упасть в канал.

— Я хочу признаться девушке, но не хочу, чтобы она чувствовала себя обязанной ответить.

— Хорошее начало, — сказала Сяо-Лань. — Плохой букет.

— Почему?

— Слишком большой. Он уже давит на неё из будущего.

Цикада из чернильницы объявила форму признания без цветочного принуждения и потребовала бонус. Следом пришли женщина, желавшая вернуть злость на сестру, старик, решивший сказать сыну, что гордится им, но «не сверх нормы», и Хань Юй с новыми стихами: плохими, неровными, полными боли и совершенно живыми. Сяо-Лань сказала, что стало хуже. Поэт просиял. К полудню на столе снова лежали папки, чашки, крошки, чужие признания и письмо от Мэйлин: она открыла школу для девушек, которые хотят научиться говорить «нет» до алтаря. Бюро больше не было прежним домом, и это оказалось правильно: признанные вслух ошибки не исчезали, а становились дверьми.

Вэй Жэнь вошёл в Небесную палату через главный вход и впервые за много лет не почувствовал, что стены знают его лучше, чем он сам. На поясе у него снова была печать — меньше прежней, с простым знаком раскрытой ладони и незаполненной строки. Должность называлась: инспектор по злоупотреблениям сердечными законами. Вэй оставил официальное название, но варианты записал.

В бывшем архиве эмоциональных колебаний он открыл Отдел проверки спорного согласия, поднял дела Вэй Линь и всех, чьи отказы когда-либо признали неудобными для закона. Потом оставил строку, над которой просидел час: «В случаях сомнения форма не имеет преимущества перед живым свидетельством».

В тот день к нему пришёл молодой чиновник с папкой.

— Господин инспектор, в заявлении невесты нет печати старшего рода. Формально согласие семьи не подтверждено.

— А согласие невесты?

— Подтверждено лично. Трижды. Один раз с угрозой ударить брачного посредника веером.

Вэй взял кисть. Раньше ответил бы сразу, теперь остановился: сомнение стало местом, где закон мог успеть вспомнить человека.

— Записать: согласие признано действительным. Угроза веером свидетельствует о ясности намерения.

— Это допустимая формулировка?

— Нет. Но она точная. Подготовьте новую графу.

К вечеру Вэй пришёл в бюро с папками, предписаниями и свёртком жареных каштанов. Сяо-Лань открыла дверь, посмотрела сначала на бумаги, потом на каштаны.

— Вы учитесь.

— Я всегда учусь.

— Каштаны на стол. Папки — подальше от Цикады.

Из чернильницы донеслось:

— Я теперь статусная сотрудница и не ем важные документы без причин.

— Именно поэтому подальше, — сказал Вэй.

В бюро было шумно, тесно и неправильно. Шкаф скрипел на посетителя, который решал, стоит ли извиняться перед бывшей невестой. Хань Юй спорил с тетушкой Ма, может ли хорошая поэзия начинаться со слов «твои глаза как налоговое послабление».

Сяо-Лань читала заявление женщины, желавшей вернуть право ревновать умеренно. Вэй поймал себя на том, что смотрит на неё слишком долго. Цикада тоже поймала и развернула крошечный свиток.

— Вводится внутренний сбор на служебные переглядывания владельцев бюро.

— Что? — спросила Сяо-Лань.

— Взгляды свыше трёх вдохов, не связанные с делом, пожаром или падением мебели. Ставка: медяк, имбирь или разрешение съесть несущественную кляксу.

Вэй нахмурился.

— В бюро нет должности «владелец» во множественном числе.

— Вот это вас возмутило?

— Среди прочего.

Он взял свиток Цикады.

— Здесь льгота после спасения города: ноль медяков, но обязательная благодарность сотруднику за благоприятную атмосферу.

— Ты сама ввела сбор и сама прописала льготу?

Цикада гордо расправила крылья.

— Я гуманная система.

Вэй сложил свиток.

— Сбор отклонён.

— Основание?

Он посмотрел на Сяо-Лань.

— Событие не подлежит налогообложению.

— Ввиду полной непрактичности?

— И невозможности установить, кто первым нарушил порядок.

Цикада издала страдальческий звук.

— Небо испортило мне лучшие источники дохода.

Сяо-Лань взяла каштан из свёртка Вэя.

— Принесли без напоминания. Подозрительно.

— Оформить добровольное признание в покупке каштанов?

— Не надо. Некоторые вещи лучше без формы.

Он посмотрел на неё.

— Согласен.

Цикада ахнула.

— Он согласился без спора! Печать вернулась?

Сяо-Лань протянула Вэю каштан.

— Нет. Просто учится.

Вэй взял его из её пальцев.

— Формулировка приемлемая.

Она рассмеялась. За окном зажигались фонари Юйланя, в реке невысказанного всплывали новые фразы, а Небо, мудрое или просто временно измученное, сделало вид, что ничего не слышит.