Дом можно потерять не только пожаром. Иногда хватает трёх красных лент.

Нефритовое бюро стояло на прежнем месте: кривоватая вывеска, узкая дверь, шкаф за мутным окном, черепица, которую давно следовало починить. Всё было знакомым до боли — и поэтому чужим. Дверь перекрестили ленты Палаты: отстранение, изъятие, временное прекращение деятельности. На центральной значилось: «Помещение опечатано за хранение неучтённых чувств, незаконного архива, подозрительной мебели и нематериального сотрудника повышенной болтливости».

Пальцы Сяо-Лань разжались сами. Нож для конвертов упал на мостовую с маленьким, неприлично будничным звуком: у человека забирали дом, а мир отделался щелчком металла о камень.

За её спиной тетушка Ма поддерживала Вэй Жэня. После Ворот настоящих супругов он ещё не пришёл в себя: дышал ровно, но слишком тихо. Под халатом, под чёрной повязкой, горела печать удобного союза: два штриха красные, третий проступал как дурная мысль.

— Не трогай ленты, — сказала Ма.

— Почему?

— Они кусаются законом.

— Пусть попробуют.

Лента вспыхнула, красная печать раскрылась, и из неё вылетел крошечный бумажный рот.

— Нарушение опечатывания карается штрафом, задержанием, конфискацией и лекцией о доверии к уполномоченным органам.

— Лекция сколько длится?

— До переоценки жизненных приоритетов.

— Тогда точно нельзя.

Она всё равно шагнула ближе. Из окна соседней лавки выглянула госпожа Цян, продавщица старых зонтов; обычно источник сплетен и кислого сочувствия, сейчас — испуганное лицо над подоконником.

— Госпожа Ли, не надо. Они пришли до рассвета: с печатями, списками, талонщиком, чтобы клиенты не спорили без очереди.

— Клиенты?

У лавки с каштанами и на ступенях напротив стояли люди — остатки толпы, которая не знала, куда нести беду после того, как дверь бюро стала государственной стеной. Хэ Жу держала измятый акт сердечного ущерба, старик с письмом умершей жены ждал у закрытой двери. Рядом с бюро стояли два бумажных стража; на их грудях было написано: «Не сочувствовать без лицензии».

Сяо-Лань засмеялась один раз, сухо, и стражи повернули плоские лица.

— Госпожа Ли, вам запрещено выявлять, хранить, толковать и провоцировать непризнанные чувства.

— А дышать можно?

— Дыхание не запрещено без эмоционального воздействия.

— Постараюсь дышать оскорбительно.

— Сяо-Лань, — тихо сказала Ма.

Забота разозлила сильнее предупреждения. За мутным стеклом был виден разгром — ведомственный, оттого больнее. Палата не громила, Палата изымала. Стол стоял пустой, словно из него вынули смысл. Папки исчезли, чайник без носика тоже. Шкаф стоял открытый; на внутренней створке кто-то приклеил бумагу: «Мебель предупреждена о недопустимости самовольного скрипа».

Шкаф скрипнул. Глухо, сдержанно.

Сяо-Лань приложила ладонь к стеклу.

— Я вернусь.

Правый страж поднял ленту.

— Угроза возвращения зафиксирована.

— Запишите красиво.

— Цикаду где держат? — спросила Ма у госпожи Цян.

Сяо-Лань резко обернулась. Госпожа Цян побледнела.

— Ваш дух прилетел утром, кричал, что надо спрятать чайник, шкаф и чернила, а потом попытался съесть распоряжение. Его поймали в бумажную клетку. Один чиновник сказал: «Цикада №108 задержана как свидетель повышенной болтливости, склонный к поеданию доказательств и моральному подрыву процедуры».

Цикада была болтлива, прожорлива и сомнительно зарегистрирована, но оставалась частью бюро: как шкаф, чайные пятна и привычка говорить правду вместо утешения.

— Куда?

— Малый допросный павильон Палаты. Для духов, говорящих сверх разрешённого объёма.

Сяо-Лань взяла клочок бумаги. Руки не дрожали: внутри уже решилось что-то опасное. Вэй тихо застонал, и Ма удержала его крепче.

— Ему нужно лечь.

Сяо-Лань посмотрела на него: бледный, с закрытыми глазами, без служебной печати, с чужим знаком под повязкой. Дом под арестом, архив изъят, Цикада в клетке, Вэй исчезает изнутри. На двери вспыхнуло: «До окончания проверки деятельность Нефритового бюро считается вредной для общественной сердечной стабильности».

— Общественная сердечная стабильность, — сказала Сяо-Лань, поднимая нож. — Какая нежная дрянь.

Ма посмотрела внимательно.

— Сначала Вэй. Потом Цикада. Потом бюро.

— Нет. Всё сразу.

За стеклом шкаф снова скрипнул. На этот раз не жалобно, а одобрительно.

Цикада №108 считала допросы отвратительным жанром: много вопросов, мало закусок, а допрашивающие обижались, когда ответы оказывались интереснее. Бумажная клетка висела над столом в малом допросном павильоне. Внизу сидели трое чиновников: худой, толстый и такой средний, что Цикада заподозрила в нём главного. У всех были кисти, протоколы и лица людей, решивших победить духа дисциплиной.

— Назовите имя, статус и учреждение, — сказал худой.

Цикада расправила крылья.

— Цикада №108, нематериальный сотрудник бюро, свидетель первого класса, дегустатор чернил вне реестра.

Толстый перестал писать.

— «Морально незаменимая» не статус.

— Это вы так думаете, потому что вас легко заменить.

Средний поднял руку.

— В протокол: статус спорный.

— Недооценённый, — поправила Цикада.

Худой наклонился к клетке.

— Вы обвиняетесь в уничтожении доказательств, сопротивлении опечатыванию и чрезмерной активности.

— Умеренной. Это вы медленно понимали.

Толстый предложил печать молчания. Цикада вцепилась в прутья.

— Нельзя. У меня аллергия на молчание, проявляется истиной.

Средний сделал пометку. Первый крючок вошёл.

— Где незаконный архив Ли Сяо-Лань? — спросил худой.

— Между совестью и шкафом, слева от «не ваше дело».

Толстый застонал, но средний не сдавался.

— Где Вэй Жэнь и Ли Сяо-Лань?

— В трагическом, но перспективном положении. Местонахождение переменное, направление от вас.

Худой ударил кистью по столу.

— Дух, вы обязаны отвечать на вопросы.

— Я отвечаю. Это вы задаёте скучные.

Средний сощурился.

— Вы знаете о планах Су?

Цикада замерла на одну восьмую взмаха крыла.

— Архивариуса Су? Слишком любезного пустого человека с лицом «я спрятал вашу душу в правильный ящик»?

Толстый нервно оглянулся на дверь. Средний резко сказал:

— Это высказывание исключить из протокола.

Цикада поняла: попала. Она изобразила смертельную усталость.

— Для сотрудничества нужны чернила, чай или адвокат-шкаф.

— Нет, — сказал средний.

— Тогда объясните, за что меня держат в клетке, пока большой серый кошмар готовит что-то важное.

— Она блефует, — сказал средний.

— А если нет? — прошептал толстый. — Су велел задержать всех свидетелей до церемонии.

Цикада перестала двигаться. Худой шикнул, но было поздно.

— Какой церемонии?

— Вопросы задаём мы.

— Я поддерживаю беседу. У вас в допросе плохая атмосфера.

Толстый, желая исправить ошибку, заговорил слишком быстро:

— Никакой церемонии не существует.

Ложь вышла такой жирной, что Цикаде почти захотелось откусить кусок.

— Конечно. Особенно массовой. Особенно в Небесном суде. Особенно через два дня.

Все трое замолчали. Средний медленно отложил кисть.

— Откуда вы знаете?

— Я не знала. Благодарю за подтверждение.

Толстый побледнел. Худой прошептал:

— Нам конец.

— Не всем. Некоторые просто плохо выглядят в протоколе.

Средний вскочил.

— Поставить печать молчания!

— Поздно! У меня уже есть сведения государственной важности, и я намерена болтать ими до победы здравого смысла!

Бумажная клетка затряслась. На прутьях вспыхнули красные символы, сверху опустилась печать молчания. Цикада вдохнула, хотя в телесном смысле это было необязательно, и заорала:

— Массовая церемония очищения выбора! Небесный суд! Через два дня! Су готовит городскую удобную кашу! Руководитель, я требую премию!

Печать хлопнула. Голос исчез.

Худой выдохнул, толстый обмяк, средний вытер лоб. Цикада посмотрела на них с презрением, доступным существу размером с крупную закладку, и начала писать лапкой по воздуху: «ПРОТОКОЛЬНОЕ БЕССМЫСЛИЕ НЕ ПОБЕЖДЕНО».

Чиновники сделали вид, что не понимают. Цикада улыбнулась: они забыли главное. Она не только говорила, но и ела чернила.

На столе под клеткой стояла открытая чернильница. Цикада свесилась вниз, вытянула язык — недостойно, зато героически — и лизнула каплю туши с края кисти худого чиновника. Чернила были дешёвые, с примесью приказной магии. В голове вспыхнула карта: малый допросный павильон, коридор задержанных духов, лестница к залу предварительных печатей и дальше — белый холодный силуэт Небесного суда, где через два дня должны собрать всех, кто говорил «нет» слишком громко.

В центре карты сияло: «Очищение выбора: процедура добровольного облегчения сердечных решений». Цикада чуть не подавилась от возмущения. Добровольного облегчения. Теперь это стало личным. Она беззвучно расправила крылья и начала грызть нижний левый прут клетки. Иногда самая важная информация добывается молча.

Вэй Жэнь проснулся в комнате над чайной Ма и отметил, что должен испытывать тревогу. Бюро опечатано, архив изъят, Цикада задержана, Су готовит следующий шаг, печать во второй стадии, реакции ненадёжны. Умом всё складывалось в бедствие. Чувством — нет.

Внутри было тихо. Желания ещё оставались: остановить Су, снять печать, вернуть бюро Сяо-Лань, найти Цикаду, которая уже оскорбила половину допросного отдела. Но срочность отделили от фактов. Факты лежали ровно, как хорошо разложенные бумаги.

Он сел. На печати было два алых штриха; третий оставался серым, но чётким. На столе лежал его бумажный журавль с припиской Сяо-Лань: «Не сметь редактировать». Он должен был улыбнуться, но лишь отметил нервный почерк — и испугался.

Дверь открылась. Сяо-Лань вошла с чашкой, пастой и лицом человека, который собирается воевать с Небом, но сначала проверит, не забыл ли враг поесть.

— Проснулись. Как чувствуете?

— Приемлемо.

Чашка в её руке дрогнула.

— Плохой ответ.

— Физическая боль умеренная. Мышление ясное. Эмоциональная реакция снижена.

— Не надо так.

— Как?

— Как будто вы описываете чужой чайник.

Он видел тени под её глазами, царапину на щеке, злость и страх. Раньше её страх ударил бы по нему. Сейчас Вэй хотел помочь спокойно, разумно, почти вежливо.

— Простите.

Она побледнела.

— Не извиняйтесь так. Вы стараетесь быть удобным.

Сяо-Лань развернула его халат у груди, не спросив разрешения. Обычно он сделал бы замечание о границах и согласии. Сейчас просто позволил, и она, конечно, заметила.

— Скажите, что я нарушаю процедуру.

— Вы действуете в целях лечения.

— Вэй. Скажите.

— Вы нарушаете процедуру.

Слова прозвучали правильно, но без раздражения. Сяо-Лань закрыла глаза; когда открыла, они блестели.

— Ненавижу его. Ненавижу эту печать, Су и все мягкие фразы, которые вы теперь говорите.

— Это обратимо.

Она рассмеялась тихо, почти беззвучно.

— Вы утешаете меня фактом, который сами не чувствуете.

— Я чувствую…

Он остановился. Вина была слабой, страх — понятийным, привязанность лежала под гладью. Память осталась, огонь приглушили.

— Я чувствую меньше, чем должен.

Сяо-Лань отвернулась, но поздно. Он увидел две злые слезы, которых она будто стыдилась и тут же попыталась стереть рукавом. Вэй почувствовал ужас — не полный, но достаточный.

— Сяо-Лань.

— Не надо. Не говорите ничего мягкого. Если вы скажете, что всё будет разумно и мне нужно беречь силы, я не выдержу. Я боюсь, что завтра вы проснётесь, будете помнить всё и смотреть на меня как на важный документ для архива. Что сами скажете: «Так будет лучше». И это будет его голос вашими губами.

Эта фраза попала глубже. «Так будет лучше» — отец Сяо-Лань, Су, Сват, вся система удобного насилия. Раздражение не вернулось, но отвращение к этим словам — да.

— Если я скажу так, не верьте.

— Я и не поверю!

— Хорошо.

— Не говорите «хорошо»!

Он замолчал. Она опустилась на пол рядом с циновкой, закрыла лицо руками и позволила себе дрожать почти открыто. Вэй видел цену печати: Сяо-Лань вынуждена смотреть, как он теряет себя вежливо.

Он поднял руку и остановился: нельзя касаться её с пустой бережностью.

— Я не знаю, как правильно быть рядом сейчас.

— Неплохо, — сказала она, не поднимая головы. — Это было честно. Не удобно.

Он запомнил: честно, не удобно.

Тетушка Ма вошла без стука, потому что стук был роскошью для людей без срочных катастроф.

— Хорошо, оба живы. Один частично, вторая назло всем.

Сяо-Лань быстро вытерла лицо. Ма сделала вид, что не заметила, а Вэй испытал благодарность и лёгкое раздражение из-за вторжения. Полезный признак.

— Новости? — спросила Сяо-Лань.

Ма положила на стол бумажную стружку от клетки, каплю приказных чернил в пузырьке и обгрызенный угол протокола.

— От Цикады.

— Она жива?

— Судя по тому, что протокол обгрызен с презрением, да.

На уголке бумаги крошечными зубцами были выведены символы: «Су. Массовая церемония очищения выбора. Небесный суд. Через два дня. Премия обязательна».

Сяо-Лань закрыла глаза.

— Я её убью, когда спасу.

— Сначала спасёшь. Потом премию обсудите.

Вэй взял пузырёк с приказными чернилами. Капля вспыхнула у его печати.

Ма кивнула.

— Вот и ответ. Спасти его можно только в Нижнем архиве.

— Мы уже были в Нижнем архиве Фестиваля.

— В нижнем предбаннике, девочка. Там копии договоров и торговые нити. Настоящий Нижний архив — под Небесным судом. Там первый акт передачи должности Свата и ядро печати. Пока оно цело, Вэй будет становиться удобнее, а Су сможет провести очищение выбора для всего города.

— Если церемония состоится… — начал Вэй.

— Люди начнут добровольно отдавать самые болезненные решения, — сказала Ма. — Массово, красиво, под печатями. Никто не будет кричать, все будут благодарить.

Сяо-Лань встала. На лице ещё были следы слёз, но глаза стали сухими и опасными.

— Значит, идём в Небесный суд.

— Туда не входят без вызова, — сказал Вэй и сам услышал, как это прозвучало: слишком разумно.

Сяо-Лань подошла ближе.

— Тогда пусть они нас вызовут. Или пусть жалеют, что не вызвали.

Где-то глубоко под гладкой плёнкой мелькнуло раздражение — слабое, но его.

— Это плохой план.

Сяо-Лань выдохнула с таким облегчением, что почти улыбнулась.

— Знаю.

— С высоким риском задержания, провала и незаконного проникновения в судебное учреждение высшего уровня.

— Продолжайте.

— Вот теперь вы говорите как человек, которого я боюсь потерять.

Он не смог улыбнуться полностью, но хотел. И это уже было не только мыслью. Ма поставила перед ними чай.

— Пейте оба. Через два дня Небесный суд. До этого нужно вернуть Цикаду, найти вход в настоящий Нижний архив и не дать этому упрямому журавлю стать вежливым покойником.

— Я не журавль, — сказал Вэй.

Сяо-Лань посмотрела на него.

— Пока.

Он хотел возразить, и на этот раз раздражение успело первым.

— Формулировка излишне самодовольная.

Сяо-Лань впервые за утро улыбнулась по-настоящему: маленькой, злой улыбкой человека, у которого забрали дом, архив, помощницу и почти любимого невозможного мужчину, но не способность спорить.

— Держитесь за неё. За эту формулировку.

За окном над опечатанным городом поднимался серый день. Нефритовое бюро было закрыто, Цикада сидела в клетке, Небесный суд готовил церемонию очищения выбора, а печать удобного союза медленно переписывала сердце Вэй Жэня. Но на столе лежала карта к Нижнему архиву, и это было неразумным, живым шансом.