Золотые ворота настоящих супругов смотрели на Сяо-Лань так, будто уже знали всё самое постыдное. Это раздражало: у ворот не было глаз, только арка из золотых брачных лент, створки с утками-мандаринками и небесная печать над притолокой. Но сияние ложилось на кожу чужим вопросом, и Сяо-Лань хотелось ответить ему чем-нибудь неприличным для брачного сооружения.

Позади закрывалась улица Фестиваля. Красные нити Нижнего архива хлестали по крышам лавок; бумажные сваты носились под фонарями и выкрикивали обрывки обязательств. У Вэя под халатом горела печать удобного союза. Он стоял рядом с ключом Нижнего архива в руке: слишком бледный, слишком спокойный и всё ещё упрямо прямой. Второй штрих, должно быть, почти налился красным; Сяо-Лань не видела знака, но знала по его дыханию — ровному, бережному, опасно разумному.

— Ворота настоящих супругов, — произнёс бумажный страж, — открываются только перед связью, подтверждённой неподдельным общим воспоминанием.

— Неподдельным? На Фестивале, где продают воспоминания о первых свиданиях, это звучит как насмешка.

— Фестиваль ценит контраст.

— Фестиваль может подавиться контрастом.

— Госпожа Ли, — тихо сказал Вэй. — Не провоцируйте ворота.

— Вэй Жэнь, если я перестану провоцировать ворота, значит, печать перекинулась уже на меня.

Он должен был возразить: про неуместность формулировки, отсутствие доказательств и её привычку спорить с неодушевлёнными объектами. Но Вэй только кивнул.

— Возможно.

Сяо-Лань похолодела. Небесная печать над воротами вспыхнула: «Предъявите общее воспоминание, которое не было куплено, подделано, переписано или навязано третьей стороной».

Цикада №108 высунулся из нефритовой шпильки.

— Совместный штраф за почти-поцелуй — это навязанное третьей стороной или результат взаимной глупости?

Печать помедлила. «Подлежит проверке».

— Не начинай, — сказала Сяо-Лань.

Вэй смотрел на ворота.

— Наша официальная первая встреча могла быть частью чужой конструкции. Временная помолвка заключена ради расследования. Запись Книги Помолвок возникла из-за свидетельских показаний соседей и магической интерпретации.

— Вэй.

Он замолчал, и это молчание было хуже спора.

— Попробуем не романтику, — сказала она. — У нас с ней сомнительная бухгалтерия.

Печать зажглась ярче. «Допускаются: общая радость, общий страх, общая утрата, общее обещание, общая ссора, если она раскрывает устойчивую взаимную значимость».

— Ссора? — Сяо-Лань прищурилась.

На створках появилась новая строка: «Ссора признана потенциально интимной формой знания».

Цикада восторженно затрепетал.

— Руководитель, это наш жанр!

— Молчи с уважением.

Сяо-Лань взяла Вэя за руку не потому, что так требовали ворота, а потому что его пальцы стали холодными.

— Вспоминайте. Настоящее. Не красивое, не правильное. Наше.

Первым вспыхнуло Нефритовое бюро: беспорядочный стол, шкаф, Цикада с чернильными усами, Вэй в белых рукавах и Сяо-Лань с папкой, которую она держала как нож. Вэй сухо напомнил о нарушении норм хранения признаний, Сяо-Лань — о его желании оштрафовать воздух за свободное перемещение. Печать вынесла решение: «Воспоминание подлинное. Уровень супружеской значимости: недостаточный. Классификация: начальная враждебность с перспективой».

— Даже ворота видят перспективу, — прошептал Цикада.

— Следующее, — сказала Сяо-Лань. — Кабинка проверки профессиональной необходимости.

Вэй напрягся. Это было хорошо. Они вспомнили розовые чернила, почти-поцелуй без фактического касания и штраф, который Вэй ещё недавно собирался обжаловать. Теперь печать заставила его произнести:

— Возможно, нет необходимости.

Сяо-Лань сжала его руку до боли.

— Есть. Вы ненавидите этот штраф. Он неточный, наглый и лучше вас понял момент.

В его глазах мелькнуло смущение — слабое, но живое. На золоте ворот возникла тесная кабинка, Цикада между локтем Вэя и сумкой Сяо-Лань, сам Вэй, удерживающий её за плечо на один слишком долгий вдох.

«Воспоминание подлинное. Уровень супружеской значимости: спорный. Классификация: предварительная эмоциональная близость с чрезмерным участием фискальной системы».

— Ворота умнее налоговой, — сказал Цикада.

— Не подходит, — тихо произнёс Вэй.

— Для выхода нет, — согласилась Сяо-Лань. — Для шантажа — прекрасно.

За их спиной красные нити стали ближе. Су не появился, но Фестиваль закрывал проходы один за другим, уверенный, что всё равно выведет их к нужной сцене.

Пельмень-пророк с рукавом, который Вэй счёл «конструктивно слабым», ворота признали подлинным бытовым абсурдом с растущей значимостью. Вэй хотел возразить, но Сяо-Лань велела не спорить с воротами: эту привилегию она уже заняла.

Следующим пришло воспоминание о реке. На золоте проявились светящиеся фразы, сеть для карпов, тетушка Ма и зелёные строки отца Сяо-Лань на мокрой сетке. Вэй в воспоминании не утешал красиво, не присваивал её боль, просто держал защитную пластину, чтобы полная записка не исчезла.

Ворота долго молчали. Потом написали: «Воспоминание подлинное. Уровень супружеской значимости: высокий. Основание: присутствие без присвоения боли».

Сяо-Лань отвернулась первой.

— Не смотрите так.

— Как?

— Как будто ворота сказали что-то разумное.

— Они сказали точно.

Он не улыбнулся. Печать на груди Вэя вспыхнула так ярко, что свет проступил сквозь ткань; его лицо стало слишком спокойным.

— Следует выбрать это воспоминание. Оно имеет наибольший показатель значимости.

— Показатель?

Он моргнул.

— Я…

— Вэй.

В его глазах раздражение уходило не внутрь, а совсем, как вода из разбитого кувшина.

— Это логично. Мы должны использовать воспоминание с максимальной вероятностью открытия ворот.

— Не говорите «логично».

— Почему?

— Потому что сейчас это не вы.

Он попытался нахмуриться, но складка между бровями не собралась до конца.

— Я всё ещё я.

— Нет. Вы ещё здесь, но вас уже гладят изнутри.

Печать над воротами ждала, красные нити приближались, а Вэй Жэнь переставал злиться. Обычно рядом с Ли Сяо-Лань раздражение было частью карты: она нарушала порядок, высмеивала формулировки, угрожала тёщами, путала хаос с методом. Теперь карта стиралась.

Сяо-Лань стояла перед ним злая и испуганная, с ножом для конвертов в руке и красной лентой на запястье. Она сжимала его пальцы так крепко, что должно было быть больно. Вэй понимал давление, но уже не хотел сказать: «Вы сейчас сломаете мне руку, и это не входит в план».

Печать не гасила память. Он помнил чашку Су, танец обязательств, письмо у фонарей, её «я останусь» и угрозу поцеловать его в архиве. Всё оставалось на месте, только воспоминания становились ровными, без жара.

— Вэй, — сказала она. — Скажите, что вас бесит.

— Текущие обстоятельства угрожают нашему выходу из Фестиваля. Ворота требуют подтверждения. Су приближается. Печать на моей груди усиливается.

— Не обстоятельства. Я. Что во мне вас бесит?

Список был доступен: беспорядочность, рискованность, провокации, недостаточная правовая дисциплина, интуиция вместо доказательств, насмешка как оружие и щит. Раздражения не было.

— Ничего, — сказал он.

Сяо-Лань замерла, и только по её лицу Вэй понял, что ответ неправильный.

— Нет, — прошептала она.

Цикада вылетел из шпильки.

— Субъект Вэй Жэнь, срочная проверка: как вы относитесь к фразе «пунктуация не имеет значения»?

— В некоторых неформальных контекстах значение пунктуации может быть второстепенным.

Цикада закричал.

— Руководитель! Критическое повреждение!

Сяо-Лань отпустила его руку так резко, будто обожглась.

— Не бойтесь, — произнёс Вэй. — Потеря отдельных реакций может быть временной.

— Не бойтесь? — Она засмеялась один раз, совсем без радости. — Вы сейчас сказали мне «не бойтесь» голосом Су.

Это вызвало слабый отклик. Где-то глубоко, под гладкой поверхностью, что-то ударилось о стенку. Су. Нет. Вэй попытался ухватиться за это.

— Скажите, что штраф за почти-поцелуй незаконен.

— Он был оформлен действующей кабинкой Палаты.

— Скажите, что Цикада не имеет права на отпуск в сезон линьки.

— Вопрос статуса нематериального сотрудника требует дополнительного изучения.

— Скажите, что я невыносима.

Она была рядом, но словно за тонким стеклом — чистым, разумным, безопасным. На миг это показалось правильным, потом страшным; потом страх тоже начал сглаживаться.

— Вы сложный человек, — сказал он мягко. — Но не невыносимый.

Сяо-Лань побледнела так, как не бледнела даже перед Сватом.

— Верните его, — сказала она не ему. Может быть, воротам. Может быть, Небу. Может быть, себе. — Верните мне его.

Вэй понимал: она страдает. Разумнее сейчас пройти через ворота, выйти из Фестиваля, найти безопасное место, привлечь тетушку Ма и исследовать печать. Следовало успокоить её. Он поднял руку, чтобы положить ей на плечо, но Сяо-Лань отшатнулась.

— Не трогайте меня так.

— Как?

— Бережно, но без вас внутри.

Его рука повисла в воздухе. Печать над воротами написала: «Связь нестабильна. Требуется окончательное подтверждение общего воспоминания или честного основания».

Цикада метался между ними.

— Руководитель, делайте что-нибудь! Оскорбите его! Уроните на него ворота! Объявите, что запятые отменены по всей империи!

Сяо-Лань уже понимала: мелкие уколы не помогут. Перед ней стоял удобный Вэй, и это было страшнее смерти. Мёртвого можно оплакать. Удобный будет ходить рядом, говорить его голосом, помнить их путь, соглашаться с разумным и даже заботиться, но в нём не останется той живой неправильности, которая выбрала её хаос вместо наведённой гармонии.

Потеря началась не через три дня. Сейчас.

— Ворота требуют правду, — сказала она.

Вэй кивнул.

— Да.

— Тогда молчите.

— Это не…

— Молчите, Вэй. Пожалуйста.

Слово ударило по нему сильнее крика. Он замолчал.

Сяо-Лань встала прямо перед ним. Золотые ворота сияли рядом, красные нити Свата приближались, где-то на Фестивале гонг бил тревогу. Цикада завис в воздухе и не решался даже шевелить крыльями.

Сяо-Лань закрыла глаза. Внутри неё звенели цикады: «Не говори», «слишком поздно», «это ловушка», «он уйдёт», «он уже уходит», «если назовёшь — станет больнее». Она слушала собственную ложь и впервые не спорила с ней. Да, она боялась. Да, боль станет сильнее, если сказать правду. Да, Вэй мог уйти не ногами, а вежливостью, печатью, разумностью, чужой формой с его лицом. Именно поэтому молчать уже было хуже.

Она открыла глаза.

— Я не буду говорить, что люблю вас.

Вэй едва заметно моргнул. Печать на его груди вспыхнула, ворота притихли.

— Не потому, что это неправда, — продолжила Сяо-Лань. — А потому что если я скажу это сейчас, Сват, Фестиваль, Небо, налоговая мелочь — кто угодно попытается поставить на это печать. Я не дам им такого удовольствия.

Цикада всхлипнул.

— Формально не признание, эмоционально катастрофа.

— Молчи.

Вэй смотрел слишком спокойно, но где-то под этой гладкостью что-то дрогнуло. Сяо-Лань сделала шаг ближе.

— Я скажу другое. Я боюсь потерять именно вас. Не идеального жениха, не удобного мужчину, который приносит чай и соглашается с Цикадой, не мягкую версию, которая пишет стихи без приложений. Вас.

Она ткнула пальцем ему в грудь — не в печать, рядом.

— Того, кто бесит меня до желания кидаться мебелью. Кто поправляет запятые в разгар катастрофы. Кто стоит рядом у реки и не лезет в мою боль красивыми руками. Кто пишет завещание чувств с должностной шапкой. Кто почти стал журавлём, назвав меня радостью своего дома.

Вэй вдохнул неровно. Очень тихо, но неровно. Сяо-Лань ухватилась за этот звук как за край обрыва.

— Я боюсь потерять ваше раздражение, вашу честность, ваше невыносимое «формулировка неточная». Мне страшно, что завтра вы посмотрите на меня и решите: разумнее не спорить, разумнее отпустить, разумнее стать спокойным. И если это случится, я не знаю, кого буду спасать — вас или место, где вы были.

Голос сорвался. Она ненавидела это и всё равно продолжила.

— Поэтому вот моё общее воспоминание, ворота. Не первое, не красивое, не поддельное. Я помню, как он злился на неправильную запятую и возвращался из удобного согласия. Помню, как выбрал мой сбитый шаг вместо идеального танца. Помню, как сказал, что хочет, чтобы я осталась, но оставил выбор мне. И я выбираю остаться. Не потому, что лента. Не потому, что Книга. Не потому, что кто-то заранее написал нам счастливую встречу. Потому что этот невозможный человек ещё здесь, и я не отдам его вежливости.

Печать над воротами вспыхнула белым. На мгновение всё остановилось: красные нити застыли в воздухе, фонари перестали качаться, даже Фестиваль будто задержал дыхание, ожидая, оформят это как признание или как нарушение порядка.

Вэй смотрел на неё. В его глазах ещё лежала гладкая плёнка печати. Потом по ней прошла маленькая живая трещина.

— Формулировка… — начал он.

Сяо-Лань почти заплакала.

— Да?

Он с трудом поднял руку и коснулся её пальцев.

— Формулировка «место, где вы были» неточная.

Цикада взвыл от счастья. Сяо-Лань рассмеялась, и смех вышел сломанным.

— Невыносимый.

— Да, — сказал Вэй.

Золотые ворота раскрылись не торжественно, а с облегчением. На арке проступила надпись: «Общее воспоминание принято. Основание выхода: выбор остаться при сохранении права спорить. Связь признана подлинной в спорном объёме».

— В спорном объёме? — переспросила Сяо-Лань.

Вэй слабо произнёс:

— Приемлемо.

— Даже сейчас?

— Особенно сейчас.

Створки открыли ночной Юйлань за пределами Фестиваля: мокрые крыши, тёмную реку, дальний звон обычных лавок, где чувства хотя бы не продавали с сертификатом происхождения.

— Идём, — сказала Сяо-Лань.

Они шагнули через порог вместе. Золотой свет обжёг воздух вокруг, красная лента временной помолвки на запястьях стала горячей, потом мягкой. Печать Свата на груди Вэя взвизгнула беззвучно, словно ей не понравилось, что их выпустили не через удобство, а через честный страх.

Они оказались на мокрой мостовой за пределами Фестиваля. Ворота закрылись за спиной с ударом, похожим на точку в конце плохого договора. Сяо-Лань всё ещё держала Вэя за руку.

— Получилось.

Он не ответил.

Вэй стоял рядом очень бледный. Глаза были открыты, но взгляд больше не держался за неё. Печать светилась сквозь халат: два штриха красные, третий едва проступивший, но уже живой.

— Вэй?

Он попытался что-то сказать. Губы дрогнули.

— Я… не хочу… разумно…

И упал.

Сяо-Лань едва успела подхватить его. Вэй оказался тяжелее, чем казался в своих правильных рукавах и упрямой осанке; они вместе опустились на мостовую, а Цикада закричал, метаясь над ними.

— Субъект Вэй! Стажёр! Не смейте завершать главу в бессознательном состоянии без разрешения руководителя!

Сяо-Лань прижала ладонь к груди Вэя. Печать под тканью горела, но сердце билось — неровно, живо. Она наклонилась ближе, чувствуя, как её собственный страх становится уже не тайной, а действием.

— Слышите меня? Я осталась.

Вэй не открыл глаза. За закрытыми воротами Фестиваля взвыл гонг, и над аркой на миг проявилось пустое лицо Свата — без глаз, без рта, без гнева. Только печать. Потом исчезло.

Сяо-Лань сидела на мокрой мостовой Юйланя, держала Вэй Жэня в руках и понимала: они выбрались из Фестиваля, но Сват уже поставил следующий срок.