Вэй Жэнь впервые за двенадцать лет проснулся без права кого-либо проверять.

Утренний свет лёг на циновку, чайник остыл у окна, рукава были сложены на стуле, красная лента помолвки светилась на запястье. Знак Свата на ладони тоже никуда не исчез — тонкий полукруг у основания большого пальца.

Но у пояса не было служебной печати.

Пустое место тянуло вниз сильнее любого груза. Печать изъята, допуск погашен, полномочия приостановлены. До внутренней проверки он оставался просто Вэй Жэнем: тридцати двух лет, временно помолвленным, отмеченным чужой магией и лишённым должности, которая раньше объясняла миру его право входить, спрашивать и не отступать.

На столе лежал документ об отстранении.

«Признаки эмоциональной пристрастности».

Формулировка была оскорбительно аккуратной.

Через полчаса он стоял у входа в Палату сердечных обязательств. Привычка привела его туда раньше мысли. У ступеней младший страж, вчера ещё вытягивавшийся при виде его печати, сегодня вежливо поднял ладонь.

— Доступ ограничен.

— Мне требуется пройти в отдел архивных сопоставлений.

— Ваш допуск временно приостановлен. Копии документов — через окно запросов для граждан.

Вэй не сразу понял.

— Для граждан?

У окна уже стояла очередь: купец спорил о штрафе за просроченный комплимент, две сестры делили материнское благословение, старик держал клетку с духом обещания, который повторял: «Я скоро вернусь».

Медный талонщик щёлкнул клювом:

— Бывшие должностные лица, временно лишённые доступа, окно девять!

Вэй взял талон. Номер восемьсот сорок второй. На табло горел сто девятнадцатый.

— Это же инспектор Вэй, — шепнул кто-то.

— Бывший?

— Временно отстранённый, — сказал Вэй.

На девятой минуте к нему подошёл молодой чиновник из отдела брачных льгот.

— Господин Вэй. Или теперь просто Вэй?

— Форма обращения не влияет на содержание запроса.

— Просто непривычно видеть вас среди обычных заявителей.

Вэй хотел ответить, что закон не различает обычных и необычных заявителей. Не ответил: фраза стала чересчур похожа на ложь.

Красная лента под рукавом потеплела. Знак на ладони кольнул. Он вышел из очереди.

Талонщик объявил:

— Талон восемьсот сорок второй утратил моральную устойчивость!

На улице его ждала Сяо-Лань. Она сидела у лавки каштанов с бумажным свёртком и видом человека, который давно знал, чем закончится его поход. На рукаве сидел Цикада №108.

— Ну?

— Доступ ограничен.

— Очередь?

— Да.

— Талон красивый?

Вэй молча протянул его. Сяо-Лань прочитала номер.

— Богатый внутренний мир у вашей Палаты.

— Это не смешно.

— Нет, — неожиданно мягко сказала она. — Но если не смеяться, придётся поджечь окно девять.

— Поджог требует уведомления пожарных, отдела эмоционального ущерба и меня как свидетеля, — сказал Цикада.

— Вы всё ещё не зарегистрированы, — сказал Вэй.

— А вы всё ещё не инспектор. Начнём новую жизнь с взаимной вежливости?

Сяо-Лань соскользнула со стены.

— Идём в бюро. Раз Палата временно не хочет использовать ваш талант портить людям день по закону, используем его незаконно.

— Я не буду участвовать в незаконной деятельности.

— Тогда назовём это стажировкой. В моём почти закрытом и пока ещё живом бюро освободилось место стажёра по подозрительности.

Вэй должен был отказаться. Любое участие в делах Нефритового бюро ухудшало его положение. Сяо-Лань была временной невестой, владелицей незаконного архива и человеком, способным поставить под сомнение его объективность.

И единственным человеком, который сейчас не смотрел на него как на пустое место без печати.

— Условия? — спросил он.

Её глаза блеснули.

— О, вы торгуетесь. Это почти жизнь.

В бюро Цикада провёл вводный инструктаж с верхней полки шкафа; Вэй сидел на стуле для клиентов, а Сяо-Лань наслаждалась происходящим без права на помилование.

— Стажёр обязан уважать старших сотрудников, включая меня, шкаф и чайник.

— Чайник не является сотрудником.

— Записано первое нарушение дисциплины.

Шкаф одобрительно скрипнул.

— Также стажёр не имеет права изымать архив, закрывать бюро и смотреть на стол с выражением «я бы здесь всё разложил».

Сяо-Лань протянула Вэю деревянную дощечку: «Вэй Жэнь. Стажёр по подозрительности. Временно полезен».

— Это неофициально.

— Естественно.

— И унизительно.

— Только первые полчаса.

Он взял дощечку. Внутри всё ещё пустовало место, где раньше была печать, но рядом с болью появилось раздражение. А раздражение было признаком возвращения к себе.

— Первое задание, стажёр, — сказала Сяо-Лань. — Подготовка к Фестивалю.

Она развернула карту: закрытые ворота, улица арендованных судеб, рынок подержанных обетов, аукционный двор редких чувств.

— Нужен вход на закрытые торги, — сказал он.

— И легенда, которая выдержит не только соседей. Начнём с самого страшного.

— С чего?

— С покупки подарка невесте.

Цикада вздрогнул от восторга.

— Прошу разрешения сопровождать процесс как эксперт по катастрофам.

В лавке брачных украшений тетушка Ма заявила, что Вэй выбирает подарки как человек, который хочет не обрадовать невесту, а пройти проверку пожарной безопасности.

— Нефритовая шпилька уместна, долговечна и может служить заколкой, булавкой для свитков или средством самозащиты, — сказал Вэй.

— Вот, — сказала Ма. — Именно об этом я.

Сяо-Лань хотела купить серебряный ободок, помогавший жениху вовремя закрывать рот. Вэй отказался.

— Подарок должен показать, что жених видит не роль, а женщину.

— Наша помолвка фиктивна.

— Тем более. Если уж врёте, врите предметно.

Продавщица положила перед Сяо-Лань три шпильки. Третья — нефритовая, тонкая, с маленькой цикадой у основания — была не чересчур дорогой и не чересчур скромной: вещь, которую можно носить, забыть в волосах, а потом коснуться пальцами и вспомнить не обещание, а дорогу.

— Эта, — сказала Ма.

— Почему? — спросил Вэй.

— Потому что ты уже на неё смотришь.

Он немедленно посмотрел на другую полку.

— Он выбрал функциональный предмет с умеренной символикой, — сказал Вэй.

— Он выбрал вещь, которая подходит к её глазам, но не знает, как это сказать без налога на умиление.

Вэй выглядел так, будто сейчас превратится в нефритового журавля.

Сяо-Лань вытащила из волос простую заколку и попыталась вставить шпильку. Красная лента натянулась: Вэй стоял чересчур далеко.

— Подойдите.

Он подошёл чересчур резко. В зеркале за её плечом отражались белые рукава, тёмные волосы и лицо, старательно лишённое выражения. На миг всё стало похоже на настоящую подготовку к настоящему празднику.

Опасная глупость.

Шпилька легла криво.

— Не так, — сказал Вэй.

— Вы разбираетесь в женских причёсках?

— В геометрии.

— Простите. Моя голова нарушила вашу геометрию.

Он замер на долю вдоха.

— Разрешите?

Сяо-Лань хотела ответить шуткой, но только кивнула.

Вэй коснулся шпильки, не задевая волос больше необходимого. Пальцы были осторожные. Он вынул шпильку, развернул под другим углом и закрепил.

Нефрит лёг правильно.

В зеркале Сяо-Лань увидела, как он смотрит. Не на шпильку. На неё. Без отравленной мягкости, без служебного оправдания — просто не успел спрятать взгляд за формулировку.

Внутри дрогнуло что-то тёплое, неприятное и совершенно не по делу.

— Инспектор, геометрия одобрена?

— Да.

— Всего лишь?

— Шпилька подходит.

Ма за их спиной издала звук, который можно было оформить как победу старой свахи. Вэй выпрямился.

— То есть соответствует легенде.

— Конечно, — сказала Сяо-Лань. — Легенде.

Дальше они учились спорить о будущем доме.

— Дом должен быть в районе с хорошей отчётностью, доступом к архивам и низким уровнем брачных мошенничеств, — сказал Вэй.

— Дом должен быть там, где утром продают хорошие булочки и соседи не считают чужие вздохи.

— Безопасность важнее булочек.

— Люди, которые так говорят, потом живут в домах, где даже мыши уходят из скуки.

Ма выслушала и сказала:

— Неплохо. На Фестивале проверяют не правду напрямую, а привычку врать рядом.

— Вот видите, стажёр, — сказала Сяо-Лань. — У нас преимущество.

— Какое?

— Мы оба в этом ужасны.

Вэй хотел поправить, но остановился.

— Возможно, это полезно.

— Осторожно. Вы начинаете говорить как человек, которому можно доверить незаконное бюро.

Он посмотрел на неё — устало, серьёзно, с красной лентой на запястье и чужим знаком на ладони.

— Я уже там стажёр.

И это почему-то прозвучало почти как обещание.

К воротам Фестиваля десяти тысяч помолвок они пришли на закате.

Юйлань стал красным. Фонари отражались в мокрых камнях, ветер приносил запах жареного теста, благовоний и городской паники: чересчур много людей одновременно верили, что счастье можно купить до закрытия рынка.

Фестиваль занимал старый квартал за мостом Двойных клятв. На закате из воздуха поднимались ворота: башни из красного дерева и нефрита, арка из брачных лент, имена пар — ровные, с помарками, перечёркнутые, но не исчезнувшие. Над аркой висела полупрозрачная печать Неба.

Тетушка Ма не пошла дальше.

— На Фестивале чересчур много людей, которые помнят меня честной. Это вредно для дела.

Она сунула Вэю мешочек с имбирём.

— Если опять начнёшь становиться удобным, она накормит тебя насильно.

— Благодарю.

— Сухо. Значит, настоящий.

Страж Фестиваля был не совсем человеком: высокий, с лицом из золотистой бумаги, в красном халате, на котором двигались маленькие сцены чужих свадеб. В руках он держал длинную кисть. За спиной плавала книга проверки подлинности чувств — явно из той же вредной семьи, что городская Книга Помолвок.

— Имена.

Вэй протянул документы.

— Вэй Жэнь и Ли Сяо-Лань. Временная помолвка сроком на семь дней. Основание: профессиональная необходимость.

Сяо-Лань показала половину нефритовой дощечки.

— И взаимное отчаяние.

— Это не основание.

— У Палаты бедный перечень.

Вэй очень тихо сказал:

— Первая насмешка после входа будет считаться новой суточной нормой.

— Мы ещё не вошли.

— Тогда предварительная.

Страж коснулся документов кистью. Красные ленты вспыхнули, половины дощечки соединились. Воздух стал плотнее.

Невидимые цикады насторожились.

— Проверка подлинности. Смотрите друг на друга.

— Обязательно?

— Можно поцеловаться.

— Смотрим, — сказал Вэй чересчур быстро.

Сяо-Лань едва не улыбнулась, но страж уже поднял кисть.

Они повернулись друг к другу. После всех тренировок это должно было быть легко. Но у ворот, среди толпы, фонарей и печатей, смотреть оказалось труднее всего: между ними накопилось чересчур много настоящего, чтобы спрятать всё под фиктивной помолвкой.

Сяо-Лань увидела усталость под его глазами, пустое место у пояса и футляр с нефритовой шпилькой, который он держал так, будто это улика повышенной хрупкости.

Вэй смотрел на неё спокойно. Не мягко, как под зельем. Не официально, как инспектор. Так, будто пытался понять, где заканчивается легенда и начинается опасность.

Страж опустил кисть.

Печать Неба вспыхнула.

«Временная помолвка подтверждена».

«Фиктивность заявлена обеими сторонами».

«Фиктивность оспаривается поведением».

Вэй резко поднял голову.

— На каком основании?

Печать подумала.

«Совместное сопротивление, взаимная защита, неучтённое внимание, шпилька, лапша под запретом, конфликтная совместимость».

— Даже шпильку внесли, — сказала Сяо-Лань.

— Категория пары? — спросил страж.

Печать засветилась ярче.

«Спорная, но перспективная».

Очередь одобрительно загудела.

— Люблю такие, — сказал мужчина в очереди. — На них ставки интереснее.

— Я подам жалобу, — очень тихо произнёс Вэй.

— На Небо?

— При необходимости.

— Возьмите меня свидетелем. Я хочу это видеть.

Страж поставил красную отметку на соединённую дощечку.

— Вход разрешён. Держитесь вместе. Расхождение дальше чем на три шага влечёт звон лент, семейные комментарии и возможное появление консультирующей свахи.

— Три шага. Щедрость.

— На Фестивале пространство для сомнений ограничено.

Ворота раскрылись.

За ними был другой город.

Улица арендованных судеб тянулась под гирляндами фонарей. Лавки продавали совместимые фамилии, семейные легенды, воспоминания о первом свидании, которого никогда не было, и коробочки с будущими извинениями.

— Как рынок брачных амулетов, только дороже и без стыда, — сказала Сяо-Лань.

— Системный беспорядок.

— Вы почти восхищены.

— Я обеспокоен масштабом нарушений.

— То есть восхищены по-своему.

Они сделали первые шаги внутрь. Ленты перестали звенеть и легли спокойно, будто Фестиваль признал их своими.

Цикада на плече дрожал от восторга.

— Руководитель, прошу разрешения открыть журнал: «Фестиваль как массовое нарушение здравого смысла».

— Разрешаю, но без поедания экспонатов.

— Это ограничивает научный метод.

Вэй смотрел на вывески, лица, печати, потоки людей. Без служебной печати у пояса, но с прежней точностью в глазах. Должность можно было отнять, привычку видеть несостыковки — нет.

К ним подошёл маленький слуга в красном, с лицом из сложенной бумаги.

— Господин Вэй Жэнь. Госпожа Ли Сяо-Лань.

Оба остановились.

— Мы не сообщали о прибытии, — сказал Вэй.

— Вас ожидали.

У Сяо-Лань похолодело внутри.

— Кто?

Слуга улыбнулся нарисованным ртом.

— Хозяева Фестиваля рады приветствовать почётных гостей.

Он протянул красный конверт. На нём не было имени отправителя — только круг с пустым лицом и тонкая золотая строка:

«Спорным парам — особое место у сцены».