Тетушка Ма рассматривала ладонь Вэй Жэня с выражением женщины, которая видела всё, кроме приличного жениха без скрытой глупости.

— Плохо, — сказала она.

— Насколько? — спросила Сяо-Лань.

— Если бы это был суп, я бы вылила его вместе с котелком.

— Прошу конкретизировать, — сказал Вэй.

— Тот, у кого не было лица, поставил на вас пробную печать удобного подчинения. Не полную, иначе вы бы сейчас благодарили стул и составляли Сяо-Лань расписание счастливой жизни.

— Это уже было, — сообщил Цикада №108 из нефритовой булавки. — Частично. Травмирующе, но полезно для архива.

После полуночи чайная «Три развода и одно печенье» становилась почти честной. На стойке лежали осколок чашки Су, платок со знаком Мэйлин, красная карточка помолвки и договор Вэя с пристыженным пунктом о лапше.

Лента на руке Сяо-Лань тихо светилась; она прикрыла её рукавом. Тетушка Ма заметила.

— Теперь о втором плохом. Книга Помолвок записала вас не как временный пропуск, а как пару с легендой. Срок — семь дней. Если запись не отменить, она пустит корни. Не брак. Хуже. Судьбоносная связь.

— Ненавижу слова, которые звучат как болезнь.

— Болезни иногда проходят сами. Книга — нет.

— Запись можно оспорить, — сказал Вэй.

— Тремя способами, — сказала Ма. — Первый — свадьба.

Сяо-Лань подавилась чаем. Вэй очень ровно поставил чашку.

— Это не отмена.

— Для некоторых — вполне. Книга сочтёт запись исполненной, а потом расторгайте по обычной процедуре: три месяца, семь справок и налог на раздел подарков.

— Исключено, — сказал Вэй.

— С редкой бодростью поддерживаю, — сказала Сяо-Лань.

Ленты на их запястьях одновременно мигнули.

— Второй способ — взаимная ненависть.

Сяо-Лань оживилась.

— Вот. Это наш путь.

— Не радуйся. Ненависть должна быть нотариально убедительной: без привычки, интереса и тайного желания поправить друг другу жизнь.

Вэй посмотрел на Сяо-Лань. Сяо-Лань посмотрела на Вэя. Оба отвернулись.

— Шансы снизились, — печально записал Цикада.

— Третий способ? — спросил Вэй.

Ма стала серьёзной.

— Честное признание, почему брак невозможен.

— Мы уже знаем почему, — сказала Сяо-Лань. — Он чиновник, я владелица почти закрытого бюро, помолвка фиктивная, нас преследует Безымянный Сват. Мало?

— Это причины, почему брак неудобен, опасен и глуп. Книга ест такое на завтрак. Ей нужна правда, которую вы не используете как щит.

В чайной стало тихо.

Сяо-Лань привычно сжалась.

— Нам подходит ненависть.

— Конечно. Все молодые сначала выбирают ненависть. Она не требует раздевать душу догола.

Вэй чуть повернул голову.

— Вы считаете это реалистичным?

— Считала бы, если бы ты не дал ей сутки вместо закрытия бюро, а она не вытащила тебя из удобного согласия неправильной запятой.

— Запятая была стратегической.

— Настоящая ненависть не знает, какую запятую поставить, чтобы вернуть человека в себя.

Вэй молчал. Это было опаснее возражений.

Сяо-Лань резко встала.

— Значит, завтра идём доказывать ненависть. Нотариально. С печатью.

— Возьми терпение.

— У меня нет.

— Тогда возьми инспектора. У него чересчур много.

— Терпение инспектора, — сказал Вэй, — не является общим имуществом.

Ма улыбнулась.

— Пока.

Лента Сяо-Лань снова мигнула. Она спрятала руку за спину и сказала себе, что это просто магия. Не предчувствие. Не правда. И уж точно не судьба.

Утром Вэй явился в Отдел отмены помолвок с пакетом документов, потому что даже взаимную ненависть следовало оформлять уважительно.

В пакете были свидетельство о временной помолвке, договор о фиктивном союзе, протокол штрафа за почти-поцелуй и жалоба на Книгу Помолвок, которая, по мнению Сяо-Лань, «пахла отчаянием с красной печатью».

— Ненависть взаимная, окно шесть, — прочитала она с талона. — Торжественно.

— Не называйте процедуру торжественной.

— Что мне создавать? Мрачное? Злобное? Нотариально убедительное?

— Желательно — сдержанно неприязненное.

— Вы даже ненавидеть собираетесь сдержанно?

— Чрезмерность снижает достоверность.

В отделе было меньше золота, чем в главном зале, и больше серой усталости. За окном шесть сидел чиновник с глазами человека, который видел чересчур много пар, уверенных в ненависти, пока не начинался спор о том, кто первый перестал писать.

Вэй подал документы.

— Отмена временной помолвки Вэй Жэня и Ли Сяо-Лань через доказательство взаимной ненависти.

Чиновник поднял глаза.

— Инспектор Вэй? Тот самый, который оштрафовал храм за благодать?

— Сегодня он хочет доказать, что его невозможно любить. Помогите человеку.

— Первая насмешка, — сказал Вэй.

— Служебное содействие.

Чиновник прочитал запись Книги: «взаимное подозрение, признанное судьбоносным», «конфликтная совместимость», отметка Неба «сомнительно».

— Насыщенный случай.

— Ошибочный.

— Все так говорят.

Чиновник достал форму.

— Ненависть должна быть обоюдной, устойчивой и не маскирующей заботу, уважение, привычку или недосып.

— У нас недосып, — сказала Сяо-Лань.

— У всех недосып. Это не основание. Что в Ли Сяо-Лань вызывает у Вэй Жэня непреодолимое отвращение?

Вэй посмотрел на Сяо-Лань. Можно было сказать: беспорядок, но в нём была система. Насмешки помогали ей не сломаться, а ему — заметить то, что не влезало в форму. Нарушение закона? Правда. Но отвращение?

— Её склонность к произвольному толкованию норм.

Чиновник зевнул.

— Слабовато.

— Она вмешивается в процедуры, трогает доказательства без разрешения, разговаривает с мебелью и использует юмор как форму сопротивления.

— Это характер. Отвращение где?

— Старайтесь, инспектор, — сказала Сяо-Лань. — Наша ненависть зависит от вас.

— Она невыносима.

— Почему?

Вэй открыл рот и понял, что «невыносима» означает не то, что нужно. Ли Сяо-Лань не позволяла спрятаться за формулировку, когда формулировка трусила. А когда он стал удобным, испугалась за его живую злость.

— Потому что она нарушает порядок.

Чиновник поставил пометку.

— Недостаточно. Похоже на совместимый конфликт. Что в Вэй Жэне вызывает у Ли Сяо-Лань непреодолимое отвращение?

Сяо-Лань оживилась.

— Его рукава. Самодовольная белизна. Человек не должен выглядеть так, будто его постирали в моральном превосходстве.

— Мои рукава соответствуют должности.

— Вот! Он защищает рукава, как родственников.

— Семейная привязанность к одежде, — записал чиновник. — Ещё?

— Любовь к печатям. Желание оформить даже дыхание. Договор о лапше. Способность находить запятые, когда рядом рушится жизнь. Привычка приходить раньше и делать вид, что это точность, а не тревога.

Вэй резко посмотрел на неё. Сяо-Лань замолчала.

— Последнее похоже не на отвращение, а на понимание.

— Неправда.

— Отрицание внесено. Почему вы не можете состоять в браке?

— Потому что не хотим, — сказали они одновременно.

— Синхронность.

— Случайность, — сказал Вэй.

— Привычка, — сказала Сяо-Лань.

— Опасно. Если Ли Сяо-Лань попадёт в опасность, что сделает Вэй Жэнь?

— Предотвращу ущерб.

— Если Вэй Жэнь попадёт в опасность?

— Сначала скажу, что он сам виноват. Потом вытащу.

— Почему?

— Потому что иначе кто будет неправильно запрещать лапшу?

Чиновник отложил кисть.

— Вы выглядите не как люди, которые ненавидят друг друга, а как супруги на пятнадцатом году брака, у которых просто ещё не было свадьбы.

— Нет, — сказал Вэй.

— Категорически нет, — сказала Сяо-Лань.

— Опять синхронно.

Вэй положил на стойку договор об отсутствии романтических последствий.

— Небо уже поставило «сомнительно», — сказал чиновник. — Я не спорю с Небом до обеда.

Сяо-Лань наклонилась к окну.

— Мы не пара. Нам нужно попасть на Фестиваль, раскрыть дело о поддельных признаниях, снять знак с его ладони, спасти моё бюро и не дать Безымянному Свату превратить город в удобную кашу. Брак в этот список не входит.

— Убедительно. Но для ненависти не подходит. Вы перечислили общее дело.

Он достал печать.

— Во взаимной ненависти отказать.

Печать опустилась на заявление. Красный оттиск вспыхнул:

«Совместимы в конфликте».

Вэй прочитал дважды.

— Такого штампа нет в утверждённом перечне.

— После Фестиваля появляется всё.

— Мы будем обжаловать.

— Обжалуйте вместе.

Сяо-Лань рассмеялась — устало, зло, почти искренне.

— Поздравляю, инспектор. Наша ненависть не прошла проверку качества.

Вэй свернул документы.

— Процедура проведена с нарушениями.

— Конечно. Это чиновник, Небо, Книга и моя привычка замечать ваши тревожные рукава.

— Мои рукава не тревожные.

Чиновник негромко кашлянул.

— Вот видите? Совместимы.

Вэй вышел первым, но из-за ленты остановился через два шага.

— Не говорите.

— Что именно?

— Ничего. Особенно про пятнадцатый год брака.

Через три шага она добавила:

— Но для пятнадцатого года вы неплохо сохранились.

Это была чрезвычайная нелепость.

Вечером они сидели у реки: возвращаться в бюро после провала взаимной ненависти оказалось труднее, чем идти дальше. Юйлань шумел за спиной, мальчишки бросали в воду бумажные лодочки с желаниями, которые быстро намокали и становились честнее.

Сяо-Лань сидела на каменном бортике. Вэй устроился рядом — достаточно близко, чтобы ленты не звенели, и достаточно далеко, чтобы оба могли считать это случайностью архитектуры.

Печать «совместимы в конфликте» лежала между ними на заявлении.

— Очень оскорбительный документ, — сказала Сяо-Лань.

— Он будет обжалован.

— Вы правда не умеете принимать поражение.

— Неверное решение не становится поражением из-за печати.

— Скажите это двум тысячам забытых невест.

Она пожалела сразу.

Вэй не ответил. Вода плеснула о камень.

— Я не должна была.

— Должны были.

— Не облегчайте мне вину. Это раздражает.

— Я не облегчаю. Вы сказали правду.

— Правда тоже умеет бить ниже рёбер.

— Да.

Сяо-Лань замолчала. За упрямством Вэя стоял страх ошибиться так, чтобы пострадал тот, кто пришёл за защитой.

— Почему вы стали чиновником?

Вэй долго смотрел на воду.

— Из-за матери. До моего рождения семья настояла на её брачном договоре. Муж был подходящий: родословная чистая, имущество устойчивое, характер умеренный. Всё оформлено правильно.

— Ваш отец?

— Нет. Первый муж.

Он говорил ровно, но Сяо-Лань слышала в этой ровности закрытую изнутри дверь.

— Он получил от неё обещание верности и послушания. Формально добровольное, фактически — под давлением семьи. Когда она попыталась расторгнуть договор, Палата признала прежнее согласие действительным. Ей пришлось доказывать, что страх не был согласием.

— Доказала?

— Через три года.

Сяо-Лань закрыла глаза. Три года — достаточно, чтобы сердце устало и поверило в собственную вину.

— Что потом?

— Она ушла. Встретила моего отца: писца в провинциальной управе, небогатого и неподходящего. Но он первым спросил, чего хочет она, а не её семья.

— Мать говорила, что закон спас её чересчур поздно, но всё-таки спас. Без закона первый муж оставил бы её у себя, семья вернула бы обратно, соседи сказали бы терпеть. Только печать и решение суда дали ей право уйти.

— Поэтому вы верите в форму.

— Да. Верил. Нет, верю. Просто теперь видел, что та же форма могла удержать других.

Злость Сяо-Лань не исчезла — стала точнее.

— Вы боитесь, что если закон окажется грязным, то спасение вашей матери тоже станет ложью.

Он резко повернул голову. Она ждала возражения, но Вэй молчал. Это было его честностью.

— Я не хотела…

— Хотели.

— Да. Хотела. Но не так.

— Вы часто бьёте точно, а потом жалеете о глубине.

— А вы часто говорите как протокол, а потом оказывается, что под ним человек.

— Это обвинение?

— Пока наблюдение.

Вэй посмотрел на реку.

— Мать умерла, когда мне было шестнадцать. Отец сказал: её пугали не чувства, а обещания, которые нельзя забрать назад. Я решил делать обещания точными, чтобы никто не мог использовать чужое «да», сказанное от страха.

Сяо-Лань долго молчала.

— Хорошее решение.

Он взглянул с недоверием.

— Вы не добавите, что оно превратило меня в человека, который боится лапши после заката?

— Добавлю завтра. Сегодня насмешки закончились.

Краешек его рта едва дрогнул. Не улыбка, но предвестие.

Сяо-Лань отвернулась к воде — и увидела свет.

Сначала он казался отражением фонаря. Потом поднялся против течения: серебряная фраза, за ней вторая, третья, десятая. Они плыли, как бумажные рыбки, но вода их не размывала.

Вэй уже стоял.

— Что это?

Ближайшая фраза повернулась:

«Я боялась сказать, что не хочу быть хорошей дочерью ценой своей жизни».

Другая:

«Я любил тебя до договора, но после печати забыл, как это было».

Третья:

«Не отдавай моё нет».

Река засветилась. Сотни фраз поднимались из глубины и тянулись к мосту, где сгорели бумажные сваты.

В ушах Сяо-Лань зазвенели невидимые цикады — не от лжи, а от чересчур долгого молчания, которое наконец прорвало воду.

Вэй протянул руку к одной из фраз, но та увернулась, оставив на пальцах серебряный след.

— Украденные признания.

Сяо-Лань посмотрела вверх по течению. В темноте под аркой дальнего моста на миг мелькнула серая фигура — мягкая, неподвижная.

Потом исчезла.

— Су.

Красная лента на её запястье вспыхнула. А река продолжала выносить чужие несказанные слова на свет — всё больше, всё быстрее, будто под городом треснул архив, долго считавший человеческую правду удобной для хранения.