По свидетельству историографа нашей героини Люсьена Перея, принц де Линь-отец и его хорошенькая невестка питали друг к другу величайшую симпатию. Юной польке очень нравилось быть в Bel-Oeil, когда ее очаровательный свекор был с нею, но она ненавидела Брюссель, зимнюю резиденцию принцев де Линь. Нам известно из собственных признаний Елены, что она была «упряма, как мул папы», и потому не покидала засевшей в ее мозгу идеи, «tidee fixe», поселиться в Париже. Принца Шарля, напротив, вовсе не прельщал Париж, и его тяготила и даже пугала жизнь во вкусе его молодой жены, потому что, с одной стороны, он никогда долго не жил во Франции и чувствовал себя в ней изгнанником; с другой – он боялся сравнения его немецкой мешковатости с высокой элегантностью, с остроумием и увлекательным для прекрасного пола шалопайством, то есть блестящим легкомыслием и утонченной бездельностью, блестящих «жантильомов», «петиметров» и «ферлякуров» версальского двора.

Но как говорят французы, «comme ce que ferame veut Dieu ie veut», а по-русски: «что черт не сможет, туда бабу пошлет». Упрямая, как папский осел, полька настояла на своем. Принц Шарль вынужден был повиноваться своей бабе, этому, по деликатному выражению наших благочестивых отшельников, «сосуду Сатаны», и в сентябре 1784 года купил в Париже прекрасный отель на улице Шоссе-д'Антен.

Елена с восторгом переселилась в Париж, где она нашла большую часть прежних своих подружек по аббатству о-Буа, и под любезным покровительством и руководительством очаровательного свекра, представленная высшему парижскому обществу, везде принятая с величайшею приветливостью, начала пустую до одурения, так называемую светскую жизнь: выезды, приемы, визиты, танцы.

Допущенная в самые блестящие слои высшего общества, у принца Конде, у герцогини Бурбон, у принца Конти, у Шантильи, молоденькая полька вся завертелась в вихре празднеств и в упоении светских успехов и побед. Обольщаемая до развращенности грациозными и любезными молодыми людьми и молодящимися старцами, которые бесстыдно волочились за нею, или по тогдашней русской терминологии, «махались с нею», Елена вся отдалась все более и более усилившемуся в ней бесшабашному кокетству: она не отличала никого, а только желала нравиться всем и пленять всех. Она только и думала о нарядах, о выездах, о раутах и почти не видела мужа…

Вот во что распустился нежный, чистый бутончик, каким рисовалась нам наша героиня в ее прелестных полуребяческих «мемуарах», распустился этот милый бутончик не в пышную розу или полускромно-нахальную камелию, не в пахучий нежный ландыш, не в скромную голубоглазую незабудку, а тем менее в священный лотос, но страшно сказать! Чуть ли не вышла из монастырского нежного бутончика вреднопахучая болиголова или сам чертополох…

Но это только временное грустное явление. Богатая натура, она, выйдя из горнила страданий, проявит из себя то милое существо, которым на склоне дней украшался великий Дарвин.

По свидетельству ее сына, великий Дарвин в старости признавался, что когда-то, в молодости, он любил поэзию, зачитывался Шекспиром, но в старости поэзия ему надоела, Шекспир стал скучен; любил он когда-то музыку, но в старости самые классические симфонии не мешали ему обдумывать свои научные соображения, и он уже не слушал музыки, слушал только работу своего мозга. Одно, что в глубокой старости занимало его всего и утешало, это чтение или слушание романа, особенно такого, где изображена жизнь какого-либо милого, симпатичного существа, подобного, надеемся, нашей Елене, но не теперь, а года два спустя, и не в Париже, а на ее милой родине, на Украине…

Серьезный характер принца Шарля, влечения его к научным занятиям, соединенные с оттенком господствовавшего тогда немецкого романтизма и сентиментальности, положительно отталкивали его от придворного подхалимства, от растлевающей душу пошлости, и его немецкой душе претили все эти порхающие по паркету «ферлякуры», «петиметры», «жантильомы» и вся моральная плесень версальского двора. Елена же с безрассудством ее лет и с темпераментом вакханки находила своего мужа скучным педантом и, будучи уверена, что очаровательный свекорок от нее ничем не оскорбится, уже без всякого стеснения стала высмеивать колпака-мужа, который видел это и оставался всегда в тени подле своего блестящего светского шаркуна-папеньки. И хотя почтенный К. Н. Бестужев-Рюмин в своей «Русской истории», находя «Записки» и «Письма о России» принца де Линя «блестящими остроумием», которые «ярко характеризуют и людей и общество», однако, как историческая личность, свекор «вельможной панны» – гений невысокого полета, и Потемкин скорее был прав, назвав его «ветряной мельницей».

Наконец, давно ожидаемое обоими принцами, а наиболее отцом Шарля событие совершилось 8 декабря 1786 года: Елена произвела на свет маленькое существо, девочку, которой и дали имя Сидонии. Принц Шарль тем более обрадовался появлению маленького существа, что это событие позволяло ему надеяться, что с весной, после развращающей атмосферы Версаля, ему удастся уговорить жену переехать в Bel-Oeil, на что Елена и согласилась тем охотнее, что ее очаровательный свекор должен был оставить Париж и отправиться в Россию, собственно в Петербург, куда особым приглашением вызывала его императрица Екатерина.

Но прежде чем уехать, принц де Линь-отец, согласно своему обещанию, успел устроить в Bel-Oeil колыбель из роз для детей Елены, и в марте уже 1787 года в роскошных садах замка можно было видеть красивую кормилицу брабатонку с полненькой розовенькой девочкой на руках или в изящной колясочке. Лето обещало быть удивительно прекрасным и, несмотря на несколько абсолютный авторитет принцессы-свекрови относительно кормилицы и ребенка, авторитет, выводивший из терпения молодую мать, гармония и мир царствовали в замке Bel-Oeil. Но не надолго…

Вдруг в середине этого лета во Франции вспыхнуло серьезное восстание, а затем зажигательные прокламации брюссельского адвоката фон-дер Ноота вызвали революцию и в самом Брюсселе, и семейство принцев де Линь вынуждено было спешить в Вену, где готовился к войне принц Шарль, будучи вызван в столицу Австрии фельдмаршалом Ласси…

Семья де Линь прибыла в Вену в конце лета. Елена, вскоре после замужества, пробыла в столице Австрии некоторое время, но Вена не оставила в ней приятных воспоминаний. Нравы и обычаи венские слишком не похожи были на таковые же парижские, чтобы нравились польке-парижанке, и она предпочла бы провести зиму в своем отеле в Париже, но не смела просить о том мужа, которого служба удерживала в Вене.

В первый раз Елена присутствовала на торжествах Нового года в Вене. Большая часть венгерских магнатов явилась ко двору в этот день в их оригинальных элегантных костюмах, блиставших драгоценными украшениями. Лошадь у князя Эстергази покрыта была богатейшею попоною, с чепраком, усыпанным бриллиантами. Одежда самого князя своим удивительным богатством соответствовала убранству его коня.

– Я не могу на него смотреть, он ослепляет меня, – сказала Елена сидевшей с нею рядом дочери принца де Линя, которую он называл своим «шедевром».

– И не смотрите, – засмеялся «шедевр», – он соперничает со своей лошадью, но напрасно: лошадь красивее его.

– И, вероятно, умнее, – шепнула Елена, – можно ли нарядиться таким дураком?

Иосиф II, такой простой в частной жизни, теперь, чтоб придать себе величия, тоже играл дурака. Он был в мундире, блиставшем драгоценными камнями, словно риза Ченстоховской Богоматери. Золото и бриллианты на шнурах доломана, золото и бриллианты на шляпе стоимостью 180 тысяч ливров, везде золото, золото и золото, тогда как миллионы подданных голодали. Даже придворные служители и слуги дворян в этот день одеты были в шелковую ливрею, шитую золотом и серебром.

Император, всегда любивший дамское общество, особенно отличал своим вниманием княгиню Кинскую, урожденную Гогенцоллерн, и ее сестру, княгиню Кляри. Первой Иосиф подарил прекрасные апартаменты во дворце Бельведер, где по четвергам собиралось избранное венское общество. Елена принята была в этом обществе с утонченной любезностью. В присутствии императора гости держали себя совершенно непринужденно. Так, одна дама, по случаю подписания императором смертного приговора одному вору, который и был повешен в тот день, смело обратилась к Иосифу, по словам принца де Линя, с таким вопросом:

– Как вы могли, ваше величество, осудить его, когда сами ограбили Польшу?

Конечно, это говорила полька. Это было во время первого раздела несчастной страны.

– Моя мать, mesdames, – отвечал император, – которая пользуется вашим доверием и которая посещает мессу столько же, сколько и вы, в деле относительно Польши распоряжалась, собственно, властью. Я же только ее первый подданный.

В Вене очень часто давались балы, и на них господствовало чрезвычайное воодушевление. Венцы и особенно венки страстно любили (да и теперь любят) танцы. У них танцевали вальс положительно с бешенством (fureur) и с такою стремительностью, что в конце вальса Елена лишалась чувств, хотя она танцевала в совершенстве. Но и она кончила тем, что привыкла к этим диким удовольствиям, превратившись в «фурию» (furieuse), и ни минуты не отдыхала, пока продолжался танец. Но особенно любила Елена свой национальный танец – польку, и так отличалась в ней, что превосходила всех венок.

Елена также страстно любила театр и музыку и имела ложу в придворном театре.

Перед отъездом к армии Иосиф пригласил в Вену Моцарта, который незадолго перед этим ставил в Праге «Дон Жуана», имевшего колоссальный успех. Моцарт приехал, сделал несколько репетиций, и представление состоялось пред многочисленной публикой. Елена присутствовала на представлении вместе с избранным венским обществом. Исполнение оперы было удивительное; но публика оставалась холодна, как лед, за небольшим исключением, и в числе последних была Елена. Император, который находил музыку удивительной, был огорчен холодностью присутствующих.

– Это божественное произведение, – сказал он Моцарту, которого велел позвать в свою ложу, – но оно не для моих венцев.

– Они со временем войдут во вкус, ваше величество, – скромно ответил автор «Дон Жуана». – Моя опера более нравится парижской публике, и я поставил ее там только для себя и для моих друзей.

– Но в Праге, мне доносили, она имела колоссальный успех, – заметил Иосиф.

– Чехи – музыкальный народ, – отвечал Моцарт, – чехи – те же цыгане.

– Правда, их зовут цыганами-bohemiens.

– И egyptiens, ваше величество.

– Почему? – спросил император.

– Орфей, говорят, в Египте у жрецов Аммона-Ра усовершенствовал свой музыкальный талант.

– Правда, маэстро… Цыгане – потомки египтян.

Выйдя из театра после «Дон Жуана», часть зрителей отправилась к графине Тун. Говорили и спорили по поводу нового произведения, как в гостиную вошел Гайдн, знаменитый автор «Сотворения мира» и «Четырех времен года». Все стали высказывать ему свои мнения о новой опере и, соглашаясь, что музыка ее носит печать гения, находили, однако, что она мрачна и непонятна в некоторых частях.

– Я не могу быть судьей в таком ученом диспуте, – сказал Гайдн с лукавою скромностью… – Все, что я знаю, это то, что Моцарт – величайший музыкант, какой только существует на свете.

Хотя эту зиму проводили в Вене очень приятно, но венское общество не нравилось Елене. Парижанка по воспитанию и полька в душе, патриотические чувства которой были оскорблены насилием, совершенным австрийцами над ее родиной, она считала себя тут изгнанницей, чужой и даже пленницей по милости мужа-авиатора. Муж же ее, как бы в отместку, будучи с детства знаком с главными фамилиями венского двора, чувствовал себя здесь бесконечно счастливее, чем в Париже. Он был сердечно связан со всеми молодыми женщинами столичной аристократии, приятельницами его замужних сестер. Одна из них особенно дружески сошлась с принцем Шарлем, как с товарищем детства: это была графиня Кинская, урожденная Дитрихштейн, падчерица принцессы, которая проживала в Бельведере. Кинская была пленительная молодая женщина, и ее романическая история придавала еще более очарования этой личности.

Родители графа Кинского и этой последней заключили между своими детьми брак, не спрашивая их согласия. Молодой граф стоял гарнизоном в небольшом городе Венгрии и прибыл в Вену только к обряду венчания. После венца он проводил молодую девушку, теперь его венчанную жену, к ее родителям, поцеловал у нее руку и сказал:

– Мадам! Мы повиновались нашим родителям, но я, к сожалению, должен покинуть вас и должен сознаться вам, что с давнего времени я связан с одною женщиной, без которой я не могу жить, и потому желаю вновь с нею соединиться.

Почтовая карета стояла у церковных ворот. Молодой граф сел в нее и уже никогда не возвращался к своей жене.

Таким образом, юная графиня Кинская осталась ни при чем, без мужа: она – ни девушка, ни женщина, ни вдова, и это более чем странное положение было тем более опасно, что трудно было найти молоденькую женщину более восхитительную. Со своей поразительной красотой она соединяла пленительную любезность и превосходное сердце. Елена часто встречала ее у графини Тун, интимного друга принцев де Линь.

Брат этой графини Кинской, граф Дитрихштейн, был закадычным другом принца Шарля, с которым он вместе воспитывался. Странное положение графини Кинской представляло подобие сильной интимности, весьма опасной, и подобие нежной дружбы, которую принц Шарль невольно чувствовал по отношению к ней, заставляло думать, что он влюблен в нее (что и было на самом деле, как увидим ниже). Елена тонким чутьем женщины с помощью наблюдательности очень скоро угадала, что между ее мужем и прекрасной графиней существует тайная связь, сущности которой она, однако, не могла разгадать, ибо строжайшая благопристойность была тщательно соблюдаема и с той и с другой стороны. Следует заметить, что со времени рождения маленькой Сидонии Шарль и Елена не скрывали уже равнодушия друг к другу, точно они уже не были муж и жена. Шарль не забыл презрительной иронии, с которою его третировала Елена в Париже, и он не скрывал от нее, что в Вене он играет совсем иную роль, роли их переменились…

Зима проходила. Революция во Фландрии не угасала, и потому не могло быть и вопроса о возврате в Bel-Oeil. Принц Шарль, отозванный фельдмаршалом Ласси к его корпусу, покинул Вену.

И Елена, оставив Сидонию на попечении бабушки, уехала, с разрешения мужа, к дяде в Варшаву, где тогда собирался сейм. Отсюда начало новой жизни нашей героини.