Глава 28. Турнельская бойня и новые куклы Валуа

Весна 1578 года выдалась в Париже на удивление теплой. Но вместо того, чтобы наслаждаться ароматом цветущих садов, наш двор дышал концентрированной, спертой от ненависти атмосферой. Напряжение между напудренными фаворитами Генриха III и суровыми дворянами из свиты моего брата Франсуа и Гизов достигло той черты, за которой слова заканчиваются, и начинает говорить сталь.

Развязка наступила 27 апреля в парке Турнель.

Это не была дуэль чести в привычном понимании. Это была настоящая бойня бешеного молодняка. Трое королевских миньонов — Келюс, Можирон и Шомберг — сошлись в смертельной схватке с тремя анжуйцами. Они дрались с первобытной, исступленной яростью, забыв о правилах фехтования, рубя друг друга в куски на молодой весенней траве.

Весть о результатах этого побоища разорвалась в Лувре как пороховой заряд:

Шомберг и Можирон остались лежать мертвыми прямо на месте дуэли, захлебнувшись собственной кровью.

Келюс — главный и самый любимый фаворит короля — получил девятнадцать ножевых ранений. Он будет мучительно умирать в течение месяца, пока лихорадка и гангрена не довершат работу клинков.

То, что происходило с Генрихом III после этой дуэли, вызывало у старой аристократии отвращение, а у меня — холодную, циничную брезгливость.

Король Франции, главнокомандующий и помазанник Божий, вел себя как безумная вдова. Он заперся в своих покоях, воя от горя так, что стража в коридорах бледнела. Когда тела Можирона и Келюса принесли во дворец, Генрих лично обмывал их. Он целовал их мертвые, обескровленные губы, заливая их лица слезами. Своими унизанными перстнями руками он срезал их белокурые локоны, чтобы спрятать их в медальоны на своей груди.

— Посмотрите на нашего государя, — шепнула я Шико, когда мы стояли в нише галереи, наблюдая за траурной процессией. — Он не оплакивал так родного брата Карла, как оплакивает этих накрашенных мальчишек.

Генрих повелел воздвигнуть в память о павших миньонах великолепную, баснословно дорогую мраморную усыпальницу в церкви Святого Павла. Скульпторы высекли их фигуры в натуральную величину. Казалось, сердце монарха разбито навсегда, и Лувр погрузится в вечный траур.

Но память Валуа так же коротка, как и их преданность.

Не прошло и года, как роскошная усыпальница покрылась первой пылью, а слезы на щеках короля высохли. Генрих III не мог существовать в пустоте. Ему требовались новые объекты для обожания, новые куклы, которых можно было наряжать в бархат и осыпать жемчугами.

И они появились. Свято место в королевском алькове заняли Анн де Жуайез и Жан Луи де Ногарэ де Ла Валетт, вошедший в историю как д’Эпернон.

Эти двое были еще красивее, еще надменнее и еще амбициознее своих предшественников. Генрих, словно пытаясь компенсировать свои прошлые потери, осыпал их милостями, которые не снились даже принцам крови. Он в одночасье сделал обоих герцогами и пэрами Франции.

Древняя знать, чьи предки столетиями проливали кровь за корону, чтобы получить хотя бы баронство, взирала на это с немым остолбенением. Безродные красавчики получали высшие государственные титулы исключительно за умение правильно носить кружевные воротники и ублажать меланхолию монарха! Жуайез и д’Эпернон расхаживали по Лувру с таким высокомерием, словно сами небеса делегировали им право попирать всех остальных сапогами.

Развязка этого фарса, как всегда, принадлежала Шико.

Однажды вечером, когда двор собрался в Большой зале, новые герцоги стояли по обе стороны от королевского кресла, сверкая свежими бриллиантами и бросая на придворных презрительные взгляды. Шико, одетый в свой потертый дворянский колет, неспешно подошел к трону. Он обошел Жуайеза и д’Эпернона кругом, принюхиваясь к ним, как гончая, а затем с преувеличенным изумлением уставился на Генриха.

— Сир! — раскатисто на весь зал воззвал гасконец, падая на колени и воздевая руки к расписному потолку. — Я требую, чтобы вас немедленно сожгли на костре как величайшего колдуна!

Генрих, любивший выходки своего шута, благосклонно улыбнулся.

— И в чем же состоит мое колдовство, Шико?

— В алхимии, мой мальчик! В чистейшей, черной алхимии! — Шико вскочил на ноги и ткнул пальцем в перекошенные от возмущения лица фаворитов. — Самые мудрые старцы веками бьются в лабораториях, пытаясь превратить свинец в золото. А вы, сир, превзошли их всех! Вы одним щелчком пальцев превращаете обыкновенные постельные грелки в пэров Франции!

В зале повисла звенящая, опасная тишина. Лица Жуайеза и д’Эпернона пошли густыми, бурыми пятнами. Жуайез схватился за эфес шпаги, задыхаясь от ярости.

— Я вырежу тебе язык, мерзавец! — прошипел новоиспеченный герцог.

Но Шико даже не моргнул. Он лениво положил ладонь на рукоять своего тяжелого палаша и посмотрел на фаворита взглядом убийцы, внезапно проступившим сквозь маску паяца.

— Осторожнее с острыми предметами, господин герцог, — ласково мурлыкнул гасконец. — А то неровен час порежете свои новые герцогские кружева. Кто же тогда будет согревать простыни Его Величества?

Генрих громко, истерично расхохотался, тем самым давая понять, что Шико неприкосновенен. Миньонам оставалось лишь проглотить оскорбление, давясь собственной злобой.

Я стояла у мраморной колонны, пряча торжествующую усмешку за развернутым веером. Мой взгляд встретился со взглядом Шико. В этом сумасшедшем доме, где титулы раздавались за красивые глаза, а мертвых забывали быстрее, чем остывал воск на поминальных свечах, только мы вдвоем сохраняли трезвость рассудка. И это знание стоило больше, чем все герцогские короны Франции.