Глава 40. Кровь на шелке и возвращение леопарда

Вместе с моим тщеславным братом Франсуа в развращенный, гудящий от сплетен Париж вернулся и мой цепной хищник — Луи де Клермон, сеньор де Бюсси д’Амбуаз.

Если Алансон въезжал в Лувр с напыщенностью раздувшегося индюка, то Бюсси ступал по дворцовым плитам с грацией и высокомерием истинного леопарда. За время пребывания в провинции он ничуть не растерял своей дерзости. Напротив, теперь, чувствуя за спиной мощь титула главного управляющего герцога Анжуйского, он окончательно перестал считаться с кем-либо, включая самого короля.

Двор затаил дыхание. Столкновение было неизбежно.

Королевские «миньоны» — Келюс, Можирон, Шомберг и д’Эпернон — ненавидели Бюсси до скрежета зубовного. В их глазах он был наглым выскочкой, а в его глазах они были лишь разряженными куклами, недостойными носить шпаги. Бюсси не упускал случая пройтись по их напудренным лицам и кружевным воротникам самыми грязными, площадных насмешками.

Взрыв прогремел ясным днем, прямо у ворот Лувра.

Никто уже и не помнил, что послужило формальным поводом — небрежно брошенный взгляд, не уступленная дорога или очередная колкость. Сталь со звоном вырвалась из ножен. Бюсси, один против нескольких любимцев короля, дрался с пугающим, первобытным остервенением. Это был не изящный придворный поединок до первой крови, а настоящая уличная бойня.

Когда подоспела швейцарская гвардия, чтобы разнять дерущихся, камни мостовой были щедро залиты кровью. Один из миньонов корчился на земле с пробитым плечом, другой зажимал распоротое бедро. Бюсси же, вытерев окровавленный клинок о бархатный плащ поверженного противника, лишь надменно расхохотался прямо в лица подоспевших офицеров и неспешно удалился.

Король бушевал. Франсуа трусливо прятался в своих покоях. А я… я ждала наступления ночи.

Он вломился в мою спальню за полночь, отбросив тяжелую портьеру. Бюсси не стал переодеваться после драки. Его одежда была разорвана, на рукаве темнело свежее, липкое пятно от скользящего удара чьей-то шпаги.

От него исходил густой, тяжелый дух дикого зверя. Он вонял конским потом, пылью, дешевым вином, которым промывал рану, и железом — острым, солоноватым запахом свежей человеческой крови.Он явился во дворец сам.Он не боялся ни бога,ни дьявола,а уж тем более короля Генриха!

В нем не было ни капли той поэтической возвышенности, которой он так кичился в своих стихах. Передо мной стоял не придворный кавалер, а первобытный самец, разгоряченный недавним убийством и адреналином схватки.

— Ваша величество, — выдохнул он, и в его глазах полыхнул темный, неистовый огонь.

Он не стал тратить время на изящные поклоны и долгие прелюдии. Бюсси шагнул ко мне, схватил за плечи своими жесткими, мозолистыми руками и с силой швырнул на кровать. Шелк моего пеньюара затрещал по швам.

Его поцелуи были похожи на укусы. Он брал меня грубо, неистово, сминая мое тело с безжалостной силой бретера, привыкшего брать крепости штурмом. Его тяжесть вдавливала меня в матрас, мне не хватало воздуха, а его окровавленный рукав пачкал мои белоснежные кружевные подушки.

И я была в полном, абсолютном восторге.

Я впивалась ногтями в его спину, отвечая на его агрессию с не меньшим остервенением. В этой животной, грязной грубости я находила свое извращенное спасение. Только когда меня ломали, только когда чужой пот капал мне на лицо, а боль от грубых хваток затмевала сознание, я могла забыть о своем ледяном троне.

«Да, — билась в моей голове безумная мысль под ритм его жестоких толчков. — Рви меня на части. Будь моим палачом. Сделай так, чтобы я не могла думать!»

Шико был прав: нормальная человеческая нежность была мне противопоказана. Нежность убивала меня, напоминая о Жозефе. А Бюсси давал мне именно то, в чем нуждалась моя искалеченная психика — полное физическое подчинение, боль и животную страсть, за которой не стояло ни капли настоящей любви.

Когда всё закончилось, он тяжело рухнул рядом со мной, тяжело дыша и размазывая кровь по шелку простыней. Мои губы были искусаны, на запястьях уже наливались темные синяки, а всё тело ныло от его безжалостной хватки.

Я повернула голову и посмотрела на своего леопарда.

— Вы сегодня были великолепны на площади, сеньор д’Амбуаз, — хрипло произнесла я, слизывая каплю крови с прокушенной губы. — И еще более великолепны в моей постели. Продолжайте в том же духе, и, клянусь, мой брат-король скоро захлебнется от бессильной ярости.

Впервые за долгое время Ледяная королева чувствовала себя по-настоящему живой. И для этого ей понадобился не ангел с небес, а дьявол, пропахший кровью и потом.