Желтый защитный костюм, который выдал Пампушному Багателия, не имел такой опции — подключиться к частоте нашего интеркома. Оно и понятно: связь — ключ к войне, защищенная связь — ключ надежный. Бошетунмай провозился с настройками встроенного коммуникатора минут пять, потом плюнул и признался в своем бессилии.

Одиссей Хаджаратович почесал бороду, посмотрел на гостиничных дел мастера, потом — на меня и вынес вердикт:

— Ора, вы оба будете свэрху ехать, да? Сам там будешь с ним трепаться. На произвольной волне, настрой что хочешь. Он же твой дядя, да? Вот и развлекай его… Калоны — тоже люди, да? И на прием нашу частоту оставь, чтобы важные вводные не пропустить, тэхника позволяет… — на этом Багателия посчитал вопрос закрытым и полез на место водителя, а Палыча таки отправил спать — в капсулу.

На броню к нам вылез Барух, но он самым нахальным образом расположился на корме, улегся и смотрел в небеса, на которых как раз появились голубые разводы: Ранамандри вступал в свои права. А мы с Пампушным Алексеем Петровичем, позывной — дядя Леша, наконец имели возможность потрепаться.

— Такое дело, дядя Леша, — сказал я, перекладывая винтовку на колени. — Сомов-то все свое барахло мне оставил. Даже револьвер. И художества. И энергетики…

— Это как раз понятно, — в этом своем резиновом комбезе он выглядел как ученый из фильмов про биологический апокалипсис. — Кому еще ему отправлять было, если, кроме вот такого красивого Сороки, который вроде как коллега и продолжатель почетной миссии, никаких наследников у него нет! Ты же на Землю рисунки отправил?

— Отправил, — согласился я.

— А кому — Петру Петровичу, Василию Васильевичу или Алексею Алексеевичу? — весьма прямолинейно спросил Пампушный.

— Я, наверное, должен какой-то пароль спросить… — задумался я. — Иначе как-то тупо получается. Никакой конспирации. Настоящие Штирлицы так себя вести не должны! Но вообще-то я журналист, материалы отсылаю в «Космос. Тудей», там будут статьи выходить, очерки… А потом — обещали книгу выпустить. Рисунки Сомова я рекомендовал в качестве иллюстраций брать — будет ему дань памяти и все такое. А я вернусь на Землю знаменитым писателем!

От словосочетания «знаменитый писатель» мне стало смешно самому. Не бывает сейчас знаменитых писателей! И композиторов знаменитых не бывает. Спроси случайного человека на улице: кто такой Ханс Зиммер или Сергей Лукьяненко — уж поверьте, ответят очень немногие. А задай вопрос по Тейлор Свифт или Владимира Соловьева — тут же получишь полную шапку позитивных и негативных откликов. Знаменитые в нашем мире те, кто лицом торгует. Вот они — звезды, селебрити, лидеры мнений и совесть нации…

Но Пампушный моего скепсиса не разделял:

— Балдеж! — сказал он. — Приедешь — будешь как сыр в масле кататься. Разбогатеешь! С книгой ты точно разбогатеешь, я тебе отвечаю. Ты шикарно придумал! Я видел сериал «Калифорникейшн», про агента Малдера, который стал писать книжки — и там он был очень богатый. Полететь в космос, чтобы написать про это книжку — охренительный план! А Сомов тематическую выставку графики готовил, даже — целую серию выставок. И тоже — от «Космос. Тудея»… Как это говорится — под планидой? Под Фемидой… А, вот: под эгидой. Ихней. Молодцы вы оба, интеллигенция! Но на выставке не заработаешь, а на книге… Писатели — они знаешь, сколько гребут бабла? У-у-у-у!

Ему прям нравилось рассуждать про чужое «бабло». Это было видно даже через оргстекло защитного костюма. Он некоторое время еще предавался мечтаниям, но в итоге разразился чем-то вроде исповеди:

— А я так — гостиничный работник, что там, что здесь. Я книги писать не могу и рисовать не умею. Сам-то я московский… На Земле я в «Интуристе» двадцать лет трудился. Ну, и подрабатывал у Василия Васильевича, не без этого! Он меня и уговорил, сказал — место теплое, почти курорт! Дело, мол, тебе классово близкое. Тоже гостиница и тоже — подрабатывать. Еще и подлечат! А мне совсем кирдык приходил, цирроз печени и некроз поджелудочной… Вот я и согласился. Так ты от Петровича?

— От Алексея Алексеевича, — сдался я. — Тоже — подрабатываю. Но в Легион завербовался не поэтому.

В конце концов, сам проект «Космос. Тудей» и имя моего минского куратора и были чем-то вроде пароля. И ниточка от Сомова вела к этому пузатому балаболу. Я ведь не профессиональный спецслужбист, в академиях шпионских не учился, супергеройские курсы не оканчивал. Нечего и притворяться, значит.

— А! От Алексея Алексеевича? Бульбаш, значит! — заерзал задницей по броне «гостиничный работник». — Братья наши меньшие?

— Я, как приедем, в зубы тебе дам, дядюшка, — пообещал я. — Ты за базаром-то следи. У тебя с этим явные проблемы. Несешь всякую дичь.

— А что я не так сказал? — удивился Пампушный. — Мы же это, как его… Братские народы! Россия, Украина, Беларусь — вместе мы святая Русь! Или ты против?

— Я-то не против, я даже за. Но ты выражения подбирай, звучит отвратно, — вздохнул я. — Братьями меньшими знаешь, кого называют?

— О-о-о-о, я так глубоко не копаю, — беспечно заявил «дядя Леша». — Чего ты к словам цепляешься, племяш? Сначала в госпитале, с этими неграми, теперь тут… Зануда, да?

— Гы, — хохотнул я, вспомнив его натуральный «факап» с английским языком. — Я про твой «ам сак зе дик» еще всему экипажу расскажу, так и знай.

Мы снова ехали по эстакаде, до Драмсарая было еще часа два или три, так что наконец мы могли перейти к сути дела. Хотя, учитывая дурацкую манеру Пампушного разговаривать о чем попало, оказалось, что вывести беседу на правильный курс и придерживаться его, не применяя физической силы к «дядюшке» — задача нетривиальная. Тем не менее выяснить удалось немало.

Например, вот что: Сомов в последний раз ночевал в гостинице «Космос» как раз после командировки в систему Траппист-1, ту самую, с двумя обитаемыми планетами. И Пампушный уверял — именно там Гена и «сломался». Тут его слова и история Смирновой сходились.

— И не думай, это не какой-то ПТСР или типа того, — «дядя» покачивался на броне, крепко вцепившись в орудийную башню рукой. — Дело тут не в моральных страданиях… Гена не такой был человек! У него с мотивацией всегда все обстояло как положено, он себя считал кем-то вроде палпатина Земли…

— Кого, твою мать?.. — удивился я.

Мои брови поползли на лоб. Палпатина, блин, еще не хватало!

— Паладин! Рыцарь без страха и упрека! — поправился Пампушный. — Он реально считал, что мы тут все должны готовить почву для будущего взрывного роста могущества расы людей. «Галактика просто ждет, когда мы перестанем грызть друг друга на одной крохотной планетке, выйдем — и возьмем космос себе!» — говорил он. «Мы — викинги вселенной, мы всех нагнем!» — вот такой была его идеология. Как его вообще занесло к нефорам — не знаю, ему ж в долбославы прямой путь! При этом, кажется, он знал много больше нашего. Или думал, что знал. Гена уверял, что рефаим — не единственные, что есть и другие э-э-э-э… Инопланетяне! «И все — лохи!» — я цитирую дословно.

Тут было от чего охренеть. И над чем призадуматься. Если смотреть в лицо фактам, которыми я располагал, то ни Пампушный, ни Сомов достойными доверия источниками считаться не могли. Один — трепло и вообще — тюфяк какой-то, наверняка в этом своем «Интуристе» в замочные скважины за постояльцами подглядывал. Второй — пропащий бедолага, проходимец и алкаш. Ну да, у них наверняка имелись какие-то давнишние заслуги, но с моей стороны все это выглядело довольно сомнительно.

Некоторое время мы ехали молча, наблюдая за стадом хрючил, которые активно копошились в полях вдоль эстакады, выкапывали и жрали какие-то комковатые штуковины — наверное, корнеплоды. Небо окрасилось в бронзовый цвет: Раномандри передавал свои полномочия Кеплеру-Большому, над горизонтом уже виднелся Кеплер-Красный. Медэвак, ведомый твердой рукой Багателии, катил вперед быстро и без остановок, в полтора-два раза быстрее, чем ехали к Яме.

Заговорил «дядюшка» примерно через четверть часа:

— И вот что, племяш… После той командировки на Траппист Гена говорить о «лохах» перестал. Я не знаю, с чем это связано, и ни на что не намекаю…

Конечно, Пампушный намекал, и притом — очень толсто! И продолжал это делать:

— Он все спрашивал меня, не знаю ли я какого-нибудь толкового хирурга, «но чтоб без капсул, капсулы тут не помогут», и заказывал в баре самые разные напитки, которые раньше и не пробовал вовсе. Да — алкашку, и да — тонизирующие всех мастей, только бы в них был кофеин, теобромин, таурин и все такое прочее… Потом остановился на местном варианте «Ягермейстера» и глушил его со страшной силой. И знаешь, что еще?

— Конечно, не знаю! Колись давай, — поторопил Пампушного я.

Ситуация выглядела странно. Я прекрасно знал, какой удар по организму и сознанию наносит это самое «бодрое опьянение», которое наступает после злоупотребления коктейлями типа «водка-энергетик». Кирдык постепенно приходит сердцу, сосудистой системе, поджелудочной, желудку… В моменте: кажущаяся бодрость и вменяемость, а по факту — пьяные слюни и кретинские выходки. Ну, по большой глупости таким образом пару раз можно себя попытаться весело уничтожить. Но осознанно, методично и вдумчиво травить себя, как это делал Сомов? Не верю, ёлки! Не верю!

— Он перестал пожимать руки. До этого — очень такой тактичный… Тактильный! Тактильный был человек! Обнимался, ладонь сжимал так, будто сломать хочет… А после Трапписта — как отрезало! — выложил еще один момент Пампушный. — И вот еще что… Может, тебе это пригодится: он бывал на обеих планетах. И на Фоане, и на Раномасине. Ты же будешь расследовать все это, да?

— Наверное… — задумался я. — Может быть… Я вообще-то человек подневольный, все-таки главная моя должность — парамедик в Восьмом экипаже, куда пошлют — туда и еду. Но информацию следующей посылкой точно передам Алексею Алексеевичу.

— Ну, и на этом спасибо. Я и сам передам Василию Васильевичу, но лучше — по двум каналам. У меня для тебя много чего было в гостинице… — вздохнул «дядюшка». — Ну, не для тебя — для кого угодно типа тебя. Но увы, увы — все сгорело синим пламенем. Потому я душу травить тебе не буду, даже и говорить не стану. Хотя револьверчик у тебя сомовский, уникальный, можешь себе представить, что там за ништяки были…

— Не трави душу… — отмахнулся я, оглядывая окрестности.

Мы проезжали то самое место, где воевали с гигантской венериной мухоловкой. Сейчас джунгли вокруг даже не шевелились: здорово наши их причесали! Но следов боя видно не было: местная буйная флора быстро брала свое, затягивая раны и переваривая обломки.

Впереди уже виднелся вулкан: сейчас из него не вылетали лавовые бомбы, только валил дым и текли оранжевые раскаленные реки.

— Папа мне подсказывает, что тебе, Сорока, тоже таки нужно выучиться на пилота! — вдруг раздался в интеркоме голос Баруха. — И я имею намерение за тебя в этом плане взяться.

Я аж вздрогнул: разговаривая с Пампушным, я забыл, что мой коммуникатор работал на прием еще и на волне экипажа. Переключиться было делом секунды:

— Это что еще за новости, Барух? — озвучил свое удивление я. — И что значит «тоже?»

— «Тоже» значит, что я уже умею, вот что, — откликнулся Бляхер. — Истребителем ты не станешь, но бот или грузовик водить не тяжелее, чем справиться с управлением подъемного крана! Научишься!

— Но я не умею управлять подъемным краном! У меня права категории В!

— Что ж, прискорбно, что ты такой недоразвитый шлимазл! Управление краном — очень полезный навык, стоило освоить… — Барух явно издевался. — Помимо общефизической и стрелковой подготовки будет у тебя дополнительная нагрузка в капсуле. Боты мы освоим, пока будем киснуть на «Ломоносове» во время перелета.

— Ты чего за меня решаешь, вообще? — возмутился я. — Ты, конечно, опцион и вообще мужик авторитетный, но елки-палки, Барух!

— Это не я, — откликнулся Бляхер. — Это Папа!

И снова откинулся на броне.

Когда он начинал говорит про Папу — все, пиши пропало. Толку не будет. Можно просто успокоиться и переждать, и вообще — смириться. Если Папа что-то сказал — Барух в лепешку расшибется, но сделает именно так. И стоило признать — Папа рекомендовал обычно вещи довольно-таки неплохие. Например — что плохого в том, чтобы уметь управлять космическим кораблем, пусть и крохотным типа бота?

В этот момент меня за плечо потрогал Пампушный — он ведь был отключен от связи и понятия не имел, о чем мы говорим! Ну, и слава Папе, если честно. Нечего ему в наши заморочки влезать.

Я переключил канал и спросил:

— Чего тебе, дядя?

— Срать охота.

— Идиот? — уточнил я. — Ты что, в Яме не сходил? Ты ж вообще, вроде как, только из капсулы, откуда…

— А что я могу сделать?

Пришлось мне вызывать командира и описывать ситуацию. Багателия стал ржать, как полоумный, все остальные — тоже. А я был вынужден это слушать.

— Ора, как он это себе прэдставляет? — задыхался командир. — Это же Убахобо! Атмосфэра нэ пригодна для людей, да? Оголит жопу и свесится ею с эстакады, и сделает свой халам-балам? Нэт, Сорока, ты ему скажи, чтобы он загэрметизировал себе голову, на уровне шеи — есть такая функция, и гадил вовнутрь костюма, уахама?

Багателия так и сказал — «вовнутрь», и от этого мне стало очень смешно, так что «дядюшке» расклады про позу над эстакадой, халам-балам и герметизацию головы излагал периодически прерываясь на фырканье и кряхтенье, которыми пытался замаскировать порывы смеха.

— Издеваетесь… — понял Пампушный. — Значит, буду терпеть! Сколько там осталось?

— Часа полтора, — прикинул я. — Хорошо идем.

— Это кабздец, — вздохнул «дядюшка».

Дальше он молчал и крепился. И, честно говоря, я был совершенно не против. Мне было о чем подумать.

Зацепка от Сомова, на которую я возлагал столько надежд, оказалась вот таким вот оригинальным типом, который, с одной стороны, поведал мне кое-что важное, а с другой стороны — практической пользы от нашей болтовни вроде как и ноль без палочки. Да, Алексей Алексеевич не ставил мне четких задач по разоблачению, курощению, дуракавалянию и низведению, но если уж назвался Штирлицем — будь добр соответствовать! По-журналистски и по-шпионски мне сильно хотелось в этом всем разобраться!

А что, если Сомов был прав, и инопланетян — больше, чем одни эльфы? Что, если действительно в рядах Легионов действуют неведомые враги? Как быть, если Система окажется не таким уж инфернальным злом, а Доминион — не Звездной Империей, а чем-то другим? Что делать?

Нет, что делать, пожалуй, понятно: делать нужно свою работу. Вытаскивать людей из-под огня и писать материалы! Это даже не обсуждается, на том стояли и стоять будем. Но вот в глобальном смысле?..

Со шпионско-лирического настроя меня сбили танки. Внушительная колонна гусеничных машин катила нам навстречу, и в их принадлежности не было сомнений: алые прямоугольники, нанесенные на башни, говорили сами за себя. Русский Легион! Двадцать или тридцать танков грохотали так, будто началось светопреставление. Сводный броневой отряд двигал куда-то в сторону Аньямы — на полигон, для того самого боевого слаживания.

В интеркоме я слышал переговоры Багателии с командиром колонны. Как выяснилось — Драмсарай, до которого оставалось километров тридцать, был забит войсками, там занимались «слаживанием» снабженцы — организовывали передовую базу и склады. А еще — под куполом формировались маршевые колонны из прибывающих от БДК войск. Они выдвигались на эстакаду с временными промежутками, достаточными для того, чтобы гигантские волны на двух участках побережья — до и после Драмсарая — не доставили проблем. Обычно интервал составлял полтора или два часа, но танки замешкались: у «Славутича» заклинила гидравлика на одной из аппарелей, так что бронетехника варягов оказалась на грунте Убахобо чуть позже, чем положено. Теперь они нагоняли.

Перспектива встретиться с местным цунами танкистов не пугала — машины были герметичны и весьма увесисты, смыть с эстакады бронированную дуру совсем не просто! Но им пока везло, они миновали и первый участок берега моря, и Драмсарай без происшествий.

Мы распрощались без лишних церемоний и продолжили путь.

Двигаясь под безумными небесами Убахобо дальше, мы встретили еще две колонны: похоже, спутники на орбите фиксировали снижение сейсмической активности и как следствие — меньшую приливную активность. Это позволяло направлять колонны с меньшими временными промежутками.

Багателия перебрался на броню, передав управление проснувшемуся Палычу, и теперь приветствовал своих многочисленных знакомых царственными взмахами руки и комментариями в интерком. За годы своей службы командир вылечил, кажется, добрую половину легиона, и о его манере «экономить» время контракта и латать людей без участия нанитов уже ходили легенды. Что там говорить — он и человек был неординарный, яркий, запоминающийся.

Когда вдалеке показался купол Драмсарая, на душе стало значительно веселее, пускай это и был далеко не конец нашего убахобского вояжа. А Пампушный — тот и вовсе стал ерзать, и ерзал так интенсивно, что Багателия ткнул его в плечо кулаком и предупредилвесьма громогласно:

— Уасся, если дырку в костюме протрешь, заставлю новый покупать, даже если до этого ты успеешь умереть, уахама? — я услышал эту реплику через оба шлема сразу, без всякого интеркома.

Пампушный все понял и больше не ерзал, хотя лицо его приобрело свекольный оттенок. Похоже, он терпел из последних сил. Едва мы въехали через шлюз на территорию Рама Сари, как «дядюшка» кубарем скатился с брони и помчался куда-то в сторону скверика.

— Ой-вей! — вздохнул Барух. — А штик флейш мит цвей ойгн! Зря он туда побежал, там совершенно нет никаких туалетов, это я со знанием дела говорю!

Спустя секунд тридцать раздалось возмущенное пиликанье роботов-уборщиков и крики сбитого с толку Пампушного, который где-то там, среди декоративных кустов, пытался сделать свое грязное дело. Бляхер был прав: зря он туда побежал. Двери с буквочками М и Ж имелись прямо тут, на КПП!

— Действительно — иногда мы не видим счастья рядом, а ищем его в неведомых далях… — проговорил Палыч, который наблюдал за всей это картиной, высунувшись из люка «Мастодонта».

— Ваня! — удивилась Раиса. — Это что — романтизм какой-то? Ты меня пугаешь!

— Вот такой вот говенный романтизм! — припечатал Хриплый, и мы немного погыгыкали.

Так, не сильно. В конце концов — ничего такого особенно необычного не случилось.

* * *