Я просто поверить не мог в то, чем мы с Питерским занимались!

Мы, черт побери, чистили борта «Ломоносова» от зеленых насаждений! Ладно — не от зеленых. И не только борта. Но сам факт! В космосе, в вакууме, в зонах вокруг дюз маневровых двигателей и на корме, где размещались конструктивные элементы установки, обшивка дредноута была местами покрыта розовыми, красными, оранжевыми пятнами: колониями совершенно безбашенной бактерии Deinococcus radiodurans — она же «бактерия-Конан».

Мутировавшая версия этой и без того удивительной заразы процветала на высокотехнологичной броне космических кораблей среди экстремального теплового и ионизирующего излучения! Ее приходилось вычищать чуть ли не вручную. Механическим способом, конечно, и вместо рук — манипуляторы репаратора, но поколупаться нужно было всерьез. Холодная кислородная плазма — вот практически единственное верное средство против этой сверхживучей хреновины!

«Утюги» регулярно обрабатывали зараженные секции обшивки «Ломоносва» и больших десантных кораблей, особенно тщательно — после того, как БДК приземлялись прямо на поверхность планет. Биологическая угроза — не шутка, занести таких мутантов из одного мира в другой было вполне возможно. И да, как выяснилось, кроме тихоходок и этой оранжевой плесени имелись и другие виды, способные выживать в космическом пространстве…

Поэтому, пока эскадра Русского Легиона дрейфовала на границе системы Кеплер-16 и занималась профилактикой и ремонтом, который нельзя было осуществлять во время гиперсветового прыжка, репараторы (они же «Утюги») копошились вокруг. Заботой их являлись не только колонии бактерий. Еще — выявление микроповреждений брони, ремонт шлюзовых ворот, замена датчиков и прочие работы, коим несть числа…

Второго пилота Питерскому не выделяли из вредности. В смысле — сам Питерский был вредный, желчный, драчливый старикан в теле крепкого дядьки, и его на дух не переносил непосредственный руководитель и кадровики, но и репрессии к нему применять было не за что. Штрафы выписывали, это да. но не более того. Несмотря на склочность, Богдан Николаевич никогда не отказывался от работы, «утюг» свой содержал в образцовом порядке и вообще — специалистом был самого высокого класса.

Самостоятельно помощника он себе тоже найти не мог: любую кандидатуру отметали, затягивали перевод и вообще — ставили палки в колеса. Желающих на место второго пилота хватало, не один я такой умный — виртуальные летные курсы пользовались популярностью, и именно на «утюгах» получить базовый опыт и налет часов было проще всего. На любом другом «утюге» не на этом. На этом летал Питерский, и его просто игнорировали, добавив в негласный черный список.

И тут образовался я. Я, вроде как, на место второго пилота не претендовал, и вообще — делал свою работу, материал собирал для статьи. И при этом — помочь могу, потому как в виртуале уже нормально отлетал, осталось только на практике закрепить. Идеальный для Питерского вариант!

Наши роли распределились следующим образом: я делал вид что пилот и пытался управлять «утюгом», а командир репаратора орудовал бортовым инструментарием и проводил ремонтные работы, время от времени наставляя меня на путь истинный и перехватывая управление, если я начинал совсем уж косячить.

— Давай, журналист, держи дистанцию и не дергай мне агрегат! — приговаривал Богдан Николаевич. — Не дергай, говорю!

Агрегат — это он про «утюг» говорил, а не про что-то другое.

Щитки на бортах репаратора раздвинулись, высунулись две мехруки, загорелись плазменные скребки, и Питерский принялся за дело. Мы висели в черноте космоса, у дюзы восемнадцатого маневрового двигателя, и чистили стыки от оранжевой колонии «бактерии-Конона». Дредноут не стоял на месте, он дрейфовал, корпус иногда подрагивал, горели габаритные огни (да, в космосе тоже имелись свои габаритные огни), сияли желтым светом смотровые площадки и пафосные стеклянные галереи пятисотой палубы — прогулочные зоны для высшего общества.

— … мы со старухой моей вместе завербовались, и представь себе, что сделала эта курва! — с места в карьер вдруг выдал Питерский, продолжая работать манипуляторами. — Омолодилась, понимаешь, стала похожа на восемнадцатилетнюю пигалицу… Мы-то с ней когда обоим по двадцать пять было, познакомились, она уже такая, более дебелая была, а тут — ух! Свеженькая, молоденькая! И знаешь чего?

— Не знаю… — я убрал тягу с правого-заднего маневрового, «утюг» выровнялся и я снова вцепился в джойстик.

— И она меня кинула! Мы и до «Ломоносова» долететь не успели, она с каким-то кучерявым капитанишкой из комуняк спелась! Так мол и так, он, значит, Евтушенку ей читает и дверь придерживает, а я, стало быть, черствый и вообще — в печенках. Представь себе — сорок лет прожили! Дети, внуки, все вот это вот! И — вот вам, пожалуйста! Мол, терпела она меня от безвыходности ситуации, потому что помирать одной страшно в пустой квартире. И перед людями стыдно, мол, что они скажут, как это баба Фрося на старости лет разводится? Тьфу!

— Дела-а-а! — только и смог сказать я.

— Она сейчас во-о-он там, на четыреста сорок седьмой палубе обитает. Сама-то дура дурой, оттого — калон, и никто иной. Буфетчицей в генеральской столовой работает. Проститутка! Я вот сейчас соображать начинаю, что я всю свою жизнь оленем прожил, понимаешь? Я ж в рейсах, а она… А что хотела то и делал она, получается! Если так быстро меня на этого кучерявчика променяла, то это что — и дети может не от меня? То-то Федька рыжий! А у нас в роду рыжих не было… А капитанишка этот теперь целым БДК командует!

— Грабовский, что ли? — удивился я. — Надо же… Нет, ну мужик он видный, и оратор хороший…

— Хероплет! — рявкнул Питерский. — Делает вид, что капитан дальнего плавания, а сам дальше Босфора не забирался! А я в Енисейском речном пароходстве всю жизнь оттарабанил! Что такое Северный завоз знаешь? Подкаменная и Нижняя Тунгуска, Большая Хета — две, три недели навигации, будь добр успеть или люди загнутся… Казачинский порог, опять же! Дудинка! Так кто из нас настоящий капитан, а кто — хероплет?

Он работал весьма решительно и умело, манипуляторы четкими движениями обрабатывали металлические детали за лобовоым стеклом, счищая целые пласты космической плесени. При этом усатый пилот страшно и затейливо рукгался, так что я малость даже залип, и тут же получил по шапке:

К — уда-а-а, журналист, дистанцию держи, дистанцию! Работай маневровыми активнее, на приборы смотри, а не на глазок! Гос-с-споди, почему единственный нормальный человек за последний год — и тот криворукий, это ж надо!

В общем, проводить с ним в железном гробу несколько часов кряду бок о бок — это стало тем еще испытанием! Но я терпел, именно по тем же самым причинам, по которым Питерского терпело начальство. Он был профессионалом, и не прочь был своим профессионализмом делиться. Часы налет стремительно тикали, системы управления «Утюгом» и десантным ботом действительно очень походили друг на друга — если иметь в виду маневрирование и ювелирную работу на ближних дистанциях. Определенно, я осваивался в кабине, чувствовал себя все более уверенно.

К тому же — кадры «Ломоносова» из космоса получались офигенными, Богдан Николаевич расщедрился и разрешил мне отлететь подальше — километров на десять от дредноута, так что вся громадина цвета хаки — наш дом родной на ближайшие двадцать пять лет — предстала во всей своей красе. Конечно — я видосов наснимал, и нафоткал, хватит материала для заставок, отбивок и роликов…

Да и байки от Питерского слушать было на самом деле интересно: он был во втором наборе, так что о заре становления Легиона мог рассказать много всякого. Сразу он служил как раз на истребителе, и участвовал в штурме планет, и в сражениях с орбитальными крепостями, и даже — в настоящем космическом бою с самураями, именно здесь, в системе Кеплер-16.

— С тех пор мы и япошки друг друга не перевариваем, кстати… Но про это писать не стоит, не стоит… — спустя время вернулся к разговору Богдан Николаевич. — Тогда еще сектора влияния не распределили, да и внутри легионов не все устаканилось. Говорят, у Восходящего Солнца настоящая резня шла, чуть ли не половина личного состава — в штрафниках, с ошейниками бегала. Потом легатом Симадзу стал, он какой-то баланс нашел. Но я, брат, япошек знаю, их баланс — это катаной по черепу всех, кто не подчиняется! У них там ветераны Второй Мировой рулят, они всех к ногтю прижали… Загнали в стойло!

— Я в подавлении даякского мятежа на Зазавави участвовал, — реплика далась мне тяжело, потому как сохранять дистанцию в пять метров от обшивки — задача не самая простая. — Не очень-то и загнали, получается.

— Хлебнул дерьма? — сочувственно проговорил Питерский. — Моральные уроды они все, правильно их япошки к ногтю прижали. Хотя и сами япошки — уроды…

Я бы мог вспомнить лейтенанта Нингкана и его людей, которые как раз моральными уродами не были, а повели себя вполне порядочно, но ничего говорить не стал: мы подбирались к дюзам маневрового двигателя, и тут нужно было быть предельно внимательным: работенка предстояла посложнее, чем счищать космическую плесень! Нужно было поменять какой-то стратегически важный то ли болт, то ли — заклепку, я в эти нюансы не вникал. Я старался дистанцию держать, вот и все.

* * *

Перед самым шлюзом мы с Питерским поменялись местами, как делали уже трижды до этого. Я налетал восемнадцать часов за три рейса, и Богдан Николаевич хоть и ругал меня порой последними словами, в целом был доволен, и обещал поставить официальную отметку на браслет. Но пока что этого не делал — чтобы не спалиться перед начальством.

Он ювелирно завел «утюг» в ворота, створки закрылись, послышалось шипение закачиваемого воздуха, открылись внутренние ворота…

— Хренассе — комитет по встрече! — удивился Питерский. — Интересно — это по твою или по мою душу?

Комэск репараторной эскадрильи, преторианец Волотовский, и, внезапно — Славин, замком Отдельного эвакуационного отряда… И, совершенно внезапно — эй, начальник! То есть — Эраст Эрастович, начальник пресс-службы!

— Похоже — по мою, — с большим удивлением проговорил я. — Реально — комитет по встрече!

— А дай-ка, друг ситный, я тебе отметку сделаю… — Богдан Николаевич вцепился мне в руку, снял браслет, приложил его к приборной панели «утюга» и спустя секунду отдал мне.

Я глянул на экранчик. Нифига себе!

— Богдан Николаевич, это что?

— Это зачет, журналист, — он с довольным видом огладил усы. — Можешь летать. Не на истребителях, понятно, но буксиры или там грузовики я бы тебе доверил. Тут же система управления — для дебилов, любой олень, который на Земле автобус водил — разберется… Так что не задирай нос. Это еще не лицензия пилота, но близко, очень близко. Мало ли — пригодится. Кажется мне, друг ситный, тебя сейчас на что-то дерьмовое подписывать будут…

Едва я выбрался из «утюга», как ко мне подскочил Славин.

— Послушайте, что за самоуправство, Сорока⁈ — возмутился он. — Я вас по всему дредноуту ищу, бегаю… Кто вам вообще разрешение давал в в открытый космос выходить?

— Спокойствие, только спокойствие, — проговорил я и сложил руки на груди. — Как у парамедика у меня — законные выходные. Целых три! А как у внештатного корреспондента пресс-службы — работа на добровольных началах.

— Эраст Эрастович, это вы его…? — Славин развернулся к начальнику пресс-службы и тот развел руками.

— Ну как же, — я вздохнул. — Рубрика «люди труда». Помните?

— Ах, да-да-да… — всплеснул руками «эй, начальник». — Что-то такое было… Так вы энтузиаст, Сорока? Действительно — взялись? Стаха-а-ановец!

— Вот у меня и отметка имеется, а вот — Богдан Николаевич Питерский, герой материала. Пилот репараторного судна!

— Судно в больнице, балбес! — буркнул Питерский. — Агрегата! Репараторного агрегата! Я вам не нужен?

Волотовский подошел и шепнул что-то ему на ухо. Пилот скорчил рожу, закатил глаза, пригладил усы… А потом подошел и пожал мне руку.

— Обращайся, — сказал он. — Я бы взял тебя вторым пилотом, в случае чего.

Пожал всем руки — и пошел прочь, куда-то в сторону конторы. Его догнал комэск и они дальше шли,

— Как — пилотом? — удивился Славин. — Никуда мы тебя не отпустим! В отряде дел полно, и некомплект страшный!

— А-хм! — выдал Волотовский и Славин стушевался.

Что здесь, блин, вообще происходит?

— Кенга! — сказал я. — Я вижу, что пришло время поговорить начистоту.

Три начальника отреагировали по-разному. Волотовский и бровью не повел, Славин засмеялся, а Эраст Эрастович спросил:

— Причем тут Конго?

Я только вздохнул, на манер Питерского. И этот человек, который не знает, кто такая Кенга, руководит целым пресс-центром! Оглядел начальников и сделал еще один заход:

— Как здорово что все мы здесь сегодня собрались! — заявил я. — Внимание вопрос: нахрена?

— Ты нам подходишь, — сказал Волотовский. — Помнишь, мы говорили про командировку?

— Та-а-ак?

Я заметил, что вокруг нас образовалось пустое пространство, репараторщики скрылись из виду и не отсвечивали, и тому виной был именно преторианец. Кому охота привлекать внимание особиста?

— От нашей мониторинговой миссии на одной из планет, где мы осуществляли гуманитарную акцию полтора года назад, пришла информация, требующая проверки на земле. У нас есть возможность доставить туда небольшой контингент, с техникой и вооружением, чтобы проверить тревожные сведения, — пояснил Волотовский. — Отряд будет сводным, мы пытаемся сделать его состав оптимальным, чтобы каждый из участников мог выполнять две-три функции…

— То есть это будет не наша операция? — я в упор глянул на Славина. — Я, конечно, просто какой-то иммун, но раз уж вы такой представительной делегацией меня осадили, то, наверное, имею права спрашивать такие вещи? Правильно я понимаю, что вы не собираетесь послать туда несколько экипажей с усилением?

— Мы выделим Двадцать Первый экипаж, — поиграл желваками Славин. — И вас, Сорока. Они — универсалы, отличные солдаты и хорошие парамедики. А вы…

— Нам нужен материал, — перебил его Эраст Эрастович. — Вы экстремальщик, умеете работать в спайке с разведчиками, штурмовиками, научниками… Это может пригодиться. И материалы с Зазавави и Мафаны получились отличные… Плюс, вы универсал: у вас модификация организма, боевая подготовка, вы парамедик…

— … и без пяти минут пилот, — хмыкнул Волотовский. — Шустрый вы, Сорока!

— Жить захочешь, не так раскорячишься, — я продолжал держать руки сложенными на груди, чтобы не выдать эмоций. — Пока не понимаю, почему меня вообще об этом спрашивают. В первую очередь должны командира моего спросить, я служу в Восьмом экипаже, у центуриона Багателии. Без его приказа и шагу не сделаю.

— Вот как! — поднял бровь Славин. — Вы человек Багателии, да?

— И-мен-но. И предпочитаю таковым оставаться.

— Ну, предположим, с Багателией мы договоримся, нам нужно только ваше принципиальное согласие. В миссии участвуют исключительно добровольцы… — задумчиво проговорил Волотовский.

— Кота в мешке предлагаете? Как я могу вызваться добровольцем черт знает на что? — искренне удивился я. — Совершено секретно, перед прочтением сжечь? Не-е-ет, я на такое не подписываюсь. Я должен понимать, куда влезаю.

— Фоана. — сказал негромко Волотовский. — Траппист-1.

— Черт! — сказал я. — Красиво работаете, ничего не скажешь. Как вы меня подсекли, а? Это уметь надо! Но с Багателией вам поговорить все равно придется, даже если я решу ответить согласием.

— Да вы уже решили, — скупо улыбнулся преторианец. — Это у вас в крови, вы же журналист до мозга костей. Как из книжки про Гедеона Спилета. Конечно, вы полетите…

Он знал Гедеона Спилета, ну надо же! Это вам не «эй, начальник», который в кенгах не разбирается.

— Дайте мне два часа, — я старался говорить спокойно. — Мне нужно кое-что уладить. А еще мне нужна информация, чтобы я мог подготовиться как положено, если все-таки решу согласиться…

— Вы уже согласились, осталась только формальная часть, — Волотовский излучал максимальную уверенность. — У вас есть пять часов до вылета, успеете подготовиться.

Чертов преторианец знал, чем меня купить. Вылет! Мы полетим на чем-то… Не на дредноуте! Какая-то штука, которая может перевести боевой отряд с техникой, и преодолеть что-то около ста пятидесяти или ста шестидесяти световых лет за вменяемое время! Я очень хотел на нее посмотреть.

И я очень хотел разобраться в том, что же происходит в системе Траппист-1. И да, мне было чертовски страшно. И чертовски любопытно! Журналюга я, в конце концов, или нет?

— Первым делом пойдем общаться с Багателией, — сказал я. — А потом — все остальное. А по времени это сколько у нас займет? Мы когда обратно доберёмся, на «Ломносов»?

— Если все будет хреново, — задумчиво проговорил Волотовский, то, возможно, это «Ломоносов» доберется к вам. А если хорошо — то дней на тридцать, пятьдесят, около того.

Я подумал, что обязательно должен предупредить Смирнову. Может, мы и не пара, но уж точно не чужие друг другу люди. Знать-то она по крайней мере имеет право, что я в командировку улетаю. Пусть и без подробностей.

— Пойдемте к Багателии, — сказал Славин. — Рад, что вы согласились, и я могу никого больше не дергать. Если бы они нашли другого журналиста, пришлось бы подыскивать новую кандидатуру, а у нас и так некомплект… А Борис — он о вас хорошо отзывался, думаю, с Двадцать Первым экипажем вы споетесь.

Я вспомнил лысых фантомасов из «очка» и мне стало слегка не по себе. Зато из-за предстоящих разговоров с командиром и Кариной переживать стал чуток поменьше. Эдакий неожиданный бонус!

Питерский. Только усы чуть-чуть не того фасона