Бесконечная шеренга вышек недвусмысленно напоминала о том, что Совет скоро свяжется с ним — не случайно Хансон заострил на этом внимание. Не случайно, что Совет делал все, дабы укрепить свой авторитет, штамповал мелкие инструкции и дополнения, хотя, казалось бы, наступили каникулы. Рэнтелл с превеликим удовольствием оспорил бы полномочия управы публично, в том числе и те, что лично на него не распространялись — например, запрет на уличные собрания, — но одна только мысль о том, какую шумиху поднимет простой сбор единомышленников, срубала его энтузиазм на корню. Хоть никто из здешних жителей и не показывал управе зубы, солидный их процент, пусть даже втайне, возрадовался бы, узнав о ее роспуске. К сожалению, на роль ядра сопротивления Рэнтелл не особо и претендовал. И никто бы в любом случае не стал поддерживать его, прознай про то, что у него в этом деле есть пусть и ничтожный, но все-таки отчасти шкурный интерес. Неприкосновенность личной жизни городского отщепенца — слишком жалкий повод для вызова против Совета и вышек.

Как ни странно, единственным человеком, оставшимся в стороне от городских проблем, была миссис Озмонд. Когда Рэнтелл пришел к ней ближе к вечеру, она убиралась у себя дома и явно пребывала в хорошем настроении.

— Что с тобой, Чарльз? — участливо спросила она, когда он упал в кресло с кислой миной. — Что-то ты какой-то грустный.

— Просто утомился. А все эта дурацкая жара. — Когда она присела на подлокотник кресла, он сжал ее колено — будто утопающий, ухватившийся за соломинку. — Ну и управа, куда же без нее — в печенках уже сидит. Пора бы это все из головы выбросить…

Миссис Озмонд погладила его по волосам.

— Пора, чтобы о тебе хоть кто-то позаботился. В отеле тебе явно одиноко, там одни старики — так почему ты не снимешь дом здесь, на этой улице? Мне бы тогда было куда проще присматривать за тобой.

— Может, сразу прямо к тебе? — усмехнулся Рэнтелл. Миссис Озмонд опустила глаза и отошла к окну, закусив губу. Ее взгляд остановился на ближайшей смотровой вышке.

— Как думаешь, — спросила она, — зачем они здесь?

— Может, просто смеха ради, — отмахнулся Рэнтелл. — Порой мне кажется, что там, внутри, вообще никого нет. И что все эти заоконные мельтешения — просто мираж, обман зрения. Никто ведь никогда не видел, чтобы изнутри кто-то выходил. Может, это все — просто пикник на обочине.

— Какое странное сравнение, — покачала головой миссис Озмонд. — Иногда я только и могу, что дивиться тебе. Ты сильно отличаешься от других. Говоришь то, на что я бы ни за что не осмелилась. Но если…

— Что — «если»?

— Чарльз, ты прекрасно понимаешь! Неужели тебе вообще ни капельки не жутко от мысли, что над нами, куда ни глянь, висят эти штуковины!

Рэнтелл медленно, будто во сне, обернулся к окну. Однажды он попробовал сосчитать смотровые вышки, но бросил затею, сбившись.

— Да, порой мне жутко. Как старикам в отеле, как Хансону, как любому в городе. Но при этом — не так жутко, как моим ученикам от меня.

— Чарльз, дети очень восприимчивы. Они чувствуют твое наплевательское отношение к ситуации в городе — даже при том, что сами ее в силу возраста не до конца понимают. — Она поежилась и поплотнее запахнула платок на груди. — Знаешь, в те дни, когда на вышках что-то происходит, я чувствую себя ужасно, ужасно разбитой. Такая накатывает тоска, что ничего поделать не могу, просто сижу и разглядываю узоры на обоях. Может, все дело в моей впечатлительности.

Рэнтелл улыбнулся.

— Может быть. Но ты на них просто внимания не обращай. Когда снова будет тоскливо — надень на голову абажур от лампы и повальсируй по комнате.

— Что? Чарльз, не будь таким циничным.

— Я ни капли сейчас не циничен. Серьезно, Джулия, думаешь, это что-то изменит?

Миссис Озмонд печально покачала головой:

— Попробуй сам, Чарльз, а потом скажи мне. Куда ты собрался?

Он помедлил у окна.

— Возвращаюсь в отель, там отдохну. Кстати, ты знаешь Виктора Бордмана?

— Раньше знала. А почему ты спрашиваешь?

— Сад рядом с парковочным кинотеатром принадлежит ему?

— По-моему, да. — Миссис Озмонд засмеялась. — Погоди-ка, ты решил заняться садоводством?

— Можно и так сказать. — Махнув на прощание рукой, Рэнтелл ушел.

Он начал свой обход с доктора Клифтона, чей номер располагался прямо под его собственным. Клифтон был хирургом. Поскольку служебные обязанности отнимали у него не более часа в день — в городе болели и умирали редко, — он приберег все свое рвение для хобби. Часть номера он оборудовал под маленький вольер с дюжиной канареек и большую часть времени проводил в попытках научить их всяким трюкам. Своим фактологическим занудством доктор всегда утомлял Рэнтелла, но он уважал Клифтона хотя бы за то, что он не скатился в полную летаргию, как все остальные.

Доктор внимательно выслушал его.

— Я согласен с тобой, что-то такое, вероятно, необходимо. Хорошая идея, Рэнтелл. Если все обставить как надо, люди опомнятся.

— Главный вопрос, доктор, — вопрос организации. Единственное подходящее место в городе — само здание управы.

Клифтон кивнул:

— Да, проблемка. Боюсь, я не имею никакого влияния на Совет, если об этом ты мне толкуешь. Я не знаю, что тут можно сделать. Тебе придется получить их разрешение, само собой, но и раньше эти ребята не были ни радикалистами, ни большими оригиналами. Сейчас они точно предпочтут оставить все как есть.

— Они заинтересованы только в сохранении своей власти над людьми, — недовольно заметил Рэнтелл, — но не в самих людях. Мне кажется, их час давно пробил.

Клифтон взглянул на него с интересом, затем отвернулся к клеткам.

— Ты проповедуешь революцию, Рэнтелл, — сказал он тихо, поглаживая указательным пальцем по клюву одну из канареек, и больше от него не прозвучало ни слова.

Списав доктора со счетов, Рэнтелл отдохнул несколько минут в своем номере, меряя шагами полосу выцветшего ковра, а затем спустился на цокольный этаж, чтобы повидаться с менеджером отеля, Мальвини.

— Пока что я просто навожу справки. Еще не ходатайствовал о разрешении, но доктор Клифтон, к примеру, считает, что идея превосходна и нет никаких сомнений, что мы его получим. Как вы отнесетесь к тому, чтобы взять на себя заботу о праздничном столе?

На бледное лицо Мальвини легла тень скептицизма.

— За мной дело не станет. Конечно, я готов, но насколько серьезна ваша затея? Вы полагаете, что получите разрешение? Ошибаетесь, мистер Рэнтелл. Совет вряд ли вас поддержит. Они даже кино закрыли, а вы к ним пойдете с предложением провести праздник на открытом воздухе — с песнями и танцами? В вашу сторону даже не посмотрят!

— Я так не думаю. А вы сами-то как к моей идее относитесь?

— Я считаю так: пока нет реакции Совета, не о чем и говорить.

— А так ли нам нужна она, эта реакция? — с трудом сдерживаясь, поинтересовался Рэнтелл. — С какой стати мы от них так сильно зависим?

Мальвини уткнулся в коллекцию счетов, разложенную на столе, всем своим видом давая понять, что дальнейшего разговора не будет:

— Не сдавайтесь, мистер Рэнтелл, и все получится. Идея-то сама по себе хорошая.

За несколько следующих дней Рэнтелл сумел переговорить с полудюжиной людей. В основном он встречал негативное отношение, но вскоре, как и предполагалось, ощутил сначала неявный, а потом все более отчетливый интерес. Как только он появлялся в столовой, разговоры стихали и обслуживали его быстрее остальных. Хансон по утрам перестал ходить с ним в кафе, а однажды Рэнтелл застал его за разговором с секретарем городского суда, молодым человеком по имени Барнс. Он-то, решил Рэнтелл, и был источником информации Хансона.

Тем временем активность в смотровых вышках оставалась на нуле. Бесконечные их линии свисали с яркого, туманного неба, смотровые окна закрывались, и люди на улицах внизу медленно погружались в свою обычную бессмысленную дрему, блуждая от отеля до библиотеки и кафе. Определив план действий, Рэнтелл почувствовал, как к нему постепенно возвращается уверенность в себе.

Выждав неделю, он отправился к Виктору Бордману. Бутлегер принял его в своей конторке за кинотеатром, поприветствовав недоброй улыбкой.

— Что ж, мистер Рэнтелл, разведка донесла, что вы подались в развлекательный бизнес. Пьяные игрища и все такое прочее. Признаться, я удивлен.

— Просто эквивалент полной занятости, — поправил его Рэнтелл.

Сесть Бордман ему предложил к окну, явно намеренно: из кресла открывался превосходный вид на смотровую вышку над крышей соседнего мебельного магазина. Будучи всего в сорока футах отсюда, она затмевала половину неба. Металлические пластины, покрывавшие вытянутые прямоугольники ее сторон, удерживались вместе некой технологией, какую Рэнтелл не мог идентифицировать — не сварка и не клепка, а что-то, из-за чего вышка казалась будто бы одномоментно отлитой прямо на месте. Он придвинулся к Бордману — так, чтобы спинка кресла обратилась к окну.

— Школа все еще закрыта, и я решил — надо заняться чем-то полезным. За это мне и платят. Я пришел к вам, памятуя о вашем большом опыте управленца.

— Да, опыт у меня солидный, мистер Рэнтелл. И очень разнообразный. Как у одного из юстициаров Совета, я так понимаю, у вас есть разрешение?

— Совет — излишне консервативный орган, — уклончиво ответил Рэнтелл. — И сейчас, мистер Бордман, я действую по собственной инициативе. Я проконсультируюсь с Советом позднее, в более подходящий момент — когда смогу сделать им практически осуществимое предложение.

Бордман кивнул с пониманием:

— Разумный ход, мистер Рэнтелл. Что конкретно вы от меня хотите? Организацию?

— Сейчас — нет, но вообще-то я был бы признателен, если бы вы согласились. Сейчас я просто прошу разрешения провести мероприятие на вашей территории.

— Не думаю, что парковочный кинотеатр под такое приспособлен.

— Я не про кинотеатр. Хотя его бар и уборные были бы кстати. — Рэнтелл сочинял на ходу, надеясь лишь, что его план не звучит слишком уж фантастично. — Скажите-ка, а сад при пабе рядом с парковкой тоже принадлежит вам?

На мгновение Бордман замер. Проницательно глядя на Рэнтелла с легким оттенком восхищения в глазах, он стал ровнять ногти ножиком для резки сигар.

— Собрание на открытом воздухе, правильно я понимаю?

Рэнтелл с улыбкой кивнул:

— А ваша репутация-то не врет — быстро схватываете. Вы готовы предоставить нам сад? Разумеется, вам на руки — большая доля прибыли. На самом деле, если это будет для вас достаточным стимулом, можете забирать всю прибыль.

Бордман отложил сигару:

— Мистер Рэнтелл, вы интересный человек… Признаться, я вас недооценил. Я-то думал, вами движет простая обида на Совет. Надеюсь, вы понимаете, на что идете?

— Мистер Бордман, вы готовы предоставить сад? — повторил Рэнтелл.

На губах Бордмана играла забавная вдумчивая улыбка, пока он разглядывал смотровую вышку, обрамленную окном.

— Прямо над садом — две опасные зоны, мистер Рэнтелл.

— Я о том прекрасно осведомлен. Вышки сейчас — главная достопримечательность, обозримая из окна отеля. Так все-таки — каков ваш ответ?

Двое мужчин молча смотрели друг на друга, а затем Бордман еле заметно кивнул. Рентэлл понял, что к его замыслу бутлегер отнесся со всей серьезностью. Он явно собирался использовать его в своей борьбе с Советом, рассчитывая в случае успеха на определенную выгоду. Рэнтелл изложил в общих чертах предварительную программу, они договорились о дате проведения и решили встретиться снова в начале следующей недели.

Два дня спустя, как он и ожидал, к нему пришли первые посланники Совета.

Он ждал за своим обычным столом на террасе кафе, в компании тихонько парящих в воздухе смотровых вышек, когда увидел Хансона, спешащего по улице.

— Присоединяйся! — Рэнтелл отодвинул соседний стул. — Какие новости?

— Никаких. Ты же и сам знаешь, Чарльз. — Он одарил Рэнтелла сухой улыбкой, как бы наставляя нашкодившего, но все-таки любимого ученика, а затем оглядел пустую террасу в поисках официантки. — Обслуживание здесь ни к черту. Скажи мне, Чарльз, что это пошли за разговоры о тебе и Викторе Бордмане? Что-то я своим ушам поверить не могу.

— Разговоры? — переспросил Рэнтелл с невинным видом, откидываясь на спинку стула. — Ничего такого не слышал. Ну-ка, расскажи.

— Мы… то есть я… я подумал, что, наверное, Бордман воспользовался какой-нибудь твоей совершенно невинной фразой, оброненной случайно. Эта затея с праздником в саду, якобы организуемым вами на пару, по-моему, абсолютно безумна.

— Разве?

— Чарльз… — Хансон подался вперед, вглядываясь в лицо Рэнтелла и силясь понять, что скрывается за его спокойствием. — Разумеется, ты затеял это не всерьез?

— Отчего же? Всерьез. Мне захотелось организовать праздник в саду — праздник на открытом воздухе, если называть точно.

— Дело не в том, как это называется, — резко ответил Хансон. — Дело совсем в ином, — он выразительно глянул на небо, — и в том, что ты действующий член Совета.

Рэнтелл сложил руки на груди и стал раскачиваться на стуле взад-вперед.

— Разве это дает право Совету вмешиваться в мою личную жизнь? Вообще-то ничего такого в положении о приеме не сказано. Если им не по душе какая-то моя деятельность, все, что они могут сделать, — показать мне на дверь.

— И покажут, Чарльз! Не мни себя незаменимой фигурой!

— Что ж, да будет так, — спокойно ответствовал Рэнтелл. — Посмотрим, кого они смогут подыскать вместо меня. Удачи им с этим. Значит, до сей поры они полагали, что поступаться моральными принципами ничего не стоит, и не трогали меня…

— Чарльз, ты плохо представляешь себе сложившуюся ситуацию! Еще вчера всем, быть может, было бы и наплевать на тебя и то, что ты вытворяешь. Но вечеринки на открытом воздухе — вопрос общественный, следовательно, находящийся в компетенции Совета!

— Да что ты заладил — Совет, Совет… — лениво отмахнулся Рэнтелл. — Вечеринка — инициатива частная, пропуск только по именным приглашениям; так что, даже в подобных делах мне нужно хватать управу за юбку? Если уж общественный порядок и будет как-то нарушен, всегда можно будет свистнуть полисмена. Из-за чего такой шум, я ведь просто хочу поднять людям настроение!