Пришел новый день, и на смотровых вышках что-то было нечисто. Все еще утром подметили, а к полудню, когда Рэнтелл из отеля направился к миссис Озмонд, странное волнение вошло в свой пик. Улицу заполонили люди — все стояли, шептались между собой и тыкали пальцами в небо.
Рэнтелл привык не уделять много внимания смотровым вышкам; строго говоря, любое касание этой темы его раздражало. Но сейчас, стоя в тени дома в начале улицы, он вдруг понял, что не может оторвать глаз от ближайшей, той, что словно бы левитировала над Публичной библиотекой, в сотне футов от него и в двадцати над крышей здания. Казалось, застекленная кабина в основании вышки ломилась от смотрящих — они открывали и закрывали окна и устанавливали громоздкое наблюдательное оборудование. Он оглядел все остальные вышки, снисходящие с неба с интервалом в три сотни футов в каждую сторону, подмечая вспышки света, порождаемые открываемыми окнами.
Старец в мешковатом, не по фигуре, черном костюме и рубашке с накрахмаленным воротничком, обычно ошивавшийся неподалеку от библиотеки, через улицу прошаркал к Рэнтеллу и встал рядом, в тени вышек.
— Что-то там намечается, нутром чую. — Сделав из узловатых ладоней козырек, он приложил их к глазам и сощурился на вышки. — Сколько себя помню, такого с ними не было.
Рэнтелл вгляделся в лицо старца. Изменения в укладе, само собой, волновали его, но в то же время у него будто камень с души упал.
— Нечего волноваться. Радует уже то, что ситуация стронулась с мертвой точки.
Прежде чем старец ответил, он развернулся на каблуках и зашагал прочь. Десять минут ушли на то, чтобы добраться до улицы миссис Озмонд. Рэнтелл шагал, глядя себе под ноги, не обращая на проходящих мимо людей никакого внимания. Под сенью вышек — целых четыре выстроились в ряд прямо по центру — улица дышала запустением. Половина домов здесь, лишившись своих обитателей, медленно скатывалась к необратимому упадку. Обычно Рэнтелл осматривал каждый участок с пристрастием, пытаясь решить, не переехать ли из отеля куда-нибудь сюда, но изменения на смотровых вышках повергли его в волнение, куда как превосходящее ожидаемое, и поэтому мимо террас он шел, не сбавляя шага.
Дом миссис Озмонд стоял на полпути вниз по улице, его калитка свободно моталась на ржавых петлях. Рэнтелл замешкался под платаном, растущим у края тротуара, затем пересек узкий сад и открыл дверь.
Обычно миссис Озмонд проводила весь день сидя на веранде под солнцепеком и глядя на сорняки в саду, но сегодня она предпочла укрыться в гостиной. Когда Рэнтелл пришел, она разбирала чемодан, набитый старыми бумагами.
Обойдясь без приветственных объятий, Рэнтелл подошел к окну и раздернул глухие шторы. Там, снаружи, была смотровая вышка — футах в девяноста прямо впереди, зависшая над параллельной грядой пустых домов. Линии вышек отступали по диагонали слева направо к горизонту, частично затененные светлой дымкой.
— Как думаешь, стоило приходить сегодня? — спросила миссис Озмонд, умещая свой внушительный зад в кресло.
— Почему бы и нет? — спросил Рэнтелл. Он глядел на вышки, засунув руки в карманы.
— Но если они начнут пристальнее следить за нами, то заметят, что ты ходишь ко мне.
— Не стоит верить всем слухам, которые слышишь, — спокойно ответил Рэнтелл.
— Что же тогда все это значит?
— Понятия не имею. Эта их возня может и не нести в себе никакого умысла, как и наша. — Он пожал плечами. — Возможно, они и в самом деле собираются установить за нами надзор. Но что нам с того, если они только и делают, что смотрят?
— Тогда лучше тебе вообще не заявляться сюда!
— Почему же? Вряд ли они могут видеть сквозь стены.
— Не так уж они тупы, — бросила миссис Озмонд. — Скоро сложат два и два, если уже не сподобились.
Рэнтелл отвел взгляд от вышки и смерил миссис Озмонд взглядом, полным библейского терпения.
— Моя дорогая миссис Озмонд, в этом доме нет подслушивающей аппаратуры. Потому им сейчас абсолютно неведомо, чем мы занимаемся — пошивом молитвенных ковров или обсуждением эндокринной системы ленточного червя.
— Молитвенные ковры и ленточные черви? Кто угодно, но не ты, Чарльз, — с коротким смешком промолвила миссис Озмонд. — Если они знают тебя хоть сколько-нибудь — они поймут.
Явно довольная своим ответом, она смягчилась и взяла сигарету из шкатулки на столе.
— Может статься, что не знают, — сухо произнес Рэнтелл. — Да я на все сто процентов уверен, что не знают. Если бы знали, то не думаю, что я еще находился бы здесь.
Сгорбившись — верный признак волнения, — он уселся на софу.
— Занятия в школе сегодня будут? — спросила миссис Озмонд, когда он закинул свои длинные худые ноги на чайный столик.
— Должны быть, — ответил Рэнтелл. — Хансон сегодня утром ходил в городскую управу, но там, как всегда, ничего внятного не сказали. Да и толку от нее, от этой школы. Давай лучше сегодня пойдем на концерт?
— Разве его не отменили?
— Конечно нет.
— Мне что-то не очень хочется, Чарльз. — Миссис Озмонд нахмурилась. — Что там за репертуар у Хансона?
— Чайковский и Григ, — воодушевленно произнес Рэнтелл. — Ты должна пойти. Мы же не можем дни напролет сидеть дома, загибаясь от тоски.
— Я все понимаю, — протянула миссис Озмонд капризно. — Но у меня нет настроения. Давай сегодня не пойдем. Да и пластинки меня утомили — я их столько раз слышала.
— Мне, признаться, от них тоже проку мало. С другой стороны, хоть какое-то занятие.
Встав, он плотно задернул шторы. Постоял немного, вернулся на софу. Протянул руку к миссис Озмонд и нежно намотал на палец завиток ее тонких сухих волос. Когда его рука как бы невзначай скользнула к ней на колени, миссис Озмонд резко поднялась и отошла от софы, одергивая подол юбки.
— Джулия, да что с тобой? Ты совсем не в духе?
Миссис Озмонд встала у окна и через щель в шторах уставилась на смотровые вышки.
— Как ты думаешь, они выйдут оттуда?
— Разумеется, нет! С чего бы им? — Абсурдное раздражение зародилось в его душе, и он вдруг понял, что хочет убежать, причем как можно скорее, из этой затененной и запыленной комнатушки. Встав, он застегнулся на все пуговицы:
— Жду тебя сегодня в Институте в три часа, Джулия. Не опаздывай на концерт.
Она отстраненно кивнула, открыла дверь и гусиной походкой прошествовала наружу, похоже, даже не осознавая, что теперь-то ее совершенно точно хорошо видно тем, кто находится на смотровых вышках. Маска молельщицы сковала ее лицо.
Как и ожидал Рэнтелл, школа не открылась на следующий день. Устав торчать у отеля в послеобеденный перерыв, он на пару с Хансоном пошел к подозрительно тихому зданию администрации. Один-единственный чиновник, попавшийся им внутри, помочь не смог.
— У нас сейчас нет приказов сверху, — сказал он. — Не волнуйтесь, как только ситуация прояснится, мы с вами свяжемся. Хотя, насколько я знаю, эти каникулы будут бессрочными.
— Так решил комитет? — осведомился Рэнтелл. — Или очередной идиот в Совете?
— Нет больше никакого комитета, — вздохнув, пояснил чиновник. — Боюсь, сегодня вы и советника не застанете. — Прежде чем Рэнтелл успел ввернуть хоть слово, он добавил: — За жалованье не волнуйтесь, его не перестанут начислять. Не верите — загляните в отдел финансов.
Покинув администрацию, Рэнтелл и Хансон стали искать кафе. Найдя то, что еще работало, они уселись под навесом, то и дело бросая зряшные взгляды на смотровые вышки, висящие над окрестными крышами. По сравнению с предыдущим днем активность внутри значительно снизилась. Ближайшая вышка была всего в пятидесяти футах, непосредственно над заброшенным офисным зданием на другой стороне улицы. Окна в смотровом ярусе оставались закрытыми, но каждые несколько минут Рэнтелл подмечал тень, движущуюся за стеклами.
В конце концов официантка вышла к ним, и он заказал чашку кофе.
— Кому бы преподать пару уроков? — посетовал Хансон. — Не люблю бездействие.
— А что, это идея, — улыбнулся Рэнтелл. — Остается только кого-нибудь завлечь. Ты уж прости, что со вчерашним концертом не свезло.
Хансон пожал плечами.
— Посмотрим, смогу ли я раздобыть новые пластинки. Кстати, Джулия вчера выглядела на все сто.
— Выходы в свет идут ей на пользу, — кивнул Рэнтелл. — Хотелось бы мне гулять с ней почаще.
— Даже несмотря на все это? — Хансон ткнул пальцем в небо. Вышки не среагировали.
— Да плевать на них! — в сердцах бросил Рэнтелл. Обсуждение личной жизни — своей или чужой, неважно — никогда не входило в число его любимых занятий. Но тему перевести не удалось — опередил его в этом сам Хансон, причем довольно-таки неожиданно:
— Думай как хочешь, но на последнем заседании Совета кое-что было сказано и о тебе, и о старушке Озмонд. Не всем ваша парочка приходится по душе. — Хансон примирительно улыбнулся в ответ на мгновенно помрачневший взгляд Рэнтелла из-за края чашки с кофе. — Без сомнения, они просто бесятся, как дети, но твое поведение все же… весьма своеобразно.
— Какое им до меня дело? — У Рэнтелла с трудом получалось сдерживаться.
— Никакого, само собой, — усмехнулся Хансон. — Но поскольку у них в руках власть, то я бы советовал тебе не отмахиваться от подобных указаний. — При этих словах Рэнтелл фыркнул, но Хансон невозмутимо продолжал: — Между прочим, через несколько дней ты можешь получить официальное уведомление.
— Что? — Рэнтелл вспыхнул было, но мигом взял себя в руки. — Ты это серьезно? — Когда Хансон кивнул, он зло засмеялся. — Какие идиоты! Не понимаю, какого рожна мы их терпим? Их глупость возмутительна!
— Осади коней, дружище, — воздел руку Хансон. — Лично я понимаю их точку зрения. Принимая во внимание большое волнение в смотровых вышках вчера, Совет, вероятно, считает, что мы не должны делать ничего такого, что могло бы антагонизировать их по отношению к нам. Кто знает — вдруг люди в Совете действуют согласно прямому указанию оттуда?
Рэнтелл смерил Хансона критическим взглядом.
— Ты что, веришь, будто Совет и вышки как-то связаны? Такую околесицу побереги для дошколят. — «Интересно, и кто же скормил Хансону эту дезу», подумалось ему. «Ох уж эти топорные методы администрации!» — А в целом спасибо, что предупредил. Уже вижу все эти страшно смущенные лица общественности, когда мы с Джулией завтра пойдем в кино.
Хансон покачал головой:
— Не получится. В свете вчерашних событий массовые мероприятия отменены.
— Да почему? Неужели там, наверху, не понимают, что народу сейчас всякая отдушина на пользу?! Все в городе по уголкам окопались, ни дать ни взять тараканы. Мы должны вывести людей на улицы. Объединить под каким-нибудь началом! — Рэнтелл задумался, созерцая вышку в другом конце улицы. За матовыми стеклами все так же сновали тени. — Нужен, допустим, праздник на открытом воздухе — нужен организатор, конечно же…
Хансон, отодвинув стул, поднялся:
— Чарльз, ты лезешь на рожон. Уверен, Совет не одобрит твою идею.
Он ушел, и Рэнтелл остался сидеть за столиком в гордом одиночестве. Где-то полчаса он провел, катая по столешнице опустевшую кофейную чашку и поглядывая на редких пешеходов. Никого более не тянуло посидеть в кафе, и это случайно подвернувшееся одиночество, нарушаемое лишь рядами смотровых вышек над сводами домов, даже радовало Рэнтелла. Если не считать миссис Озмонд, друзей у него не было. Его живой ум и открытое неприятие многих пошловатых проявлений современности отталкивали других. Люди сразу чувствовали его уверенность в себе, идеализм, отстраненность и незаметное, но все же наличествующее превосходство и держались подальше — для них он оставался чудаком-учителем, невесть с какой стати задирающим нос. В отеле он редко заводил разговоры с кем-либо, да и в целом постояльцы не искали межличностных контактов — за трапезой все предпочитали либо уткнуться в газету или книгу, либо перебрасываться отрывистыми и, по сути, никакого смысла не несущими репликами. Лишь странные пертурбации на смотровых вышках в эти дни могли стать поводом для более-менее продолжительной беседы. Беда была в том, что Рэнтелла тема вышек раздражала.
Он уже собирался уходить, как вдруг на улице появился коренастый мужчина. Рэнтелл узнал его сразу и намеревался было отвернуться, дабы не утруждать себя приветствием, но что-то в облике прохожего зацепило его взгляд. Мужчина с бульдожьей челюстью и лишним весом по-кабаньи переваливался с ноги на ногу. Клетчатый двубортный плащ не сходился на его широкой груди. Мужчину этого звали Виктор Бордман, он был хозяином здешнего кинотеатра под открытым небом, но всем было известно, что в прошлом он промышлял бутлегерством и покрытием борделей. Лично с ним Рэнтелл знаком не был, но порицание Совета явственно роднило его с Бордманом. По словам Хансона, люди из администрации уже хватали этого проныру за руку — и даже пресекли парочку выгодных афер, — но самодовольно-мизантропичная мина на лице экс-бутлегера во всеуслышанье заявляла о том, что у него все под контролем, никаких проблем.
Когда Бордман поймал взгляд Рэнтелла, его обширная харя озарилась шкодливой ухмылкой — явно на что-то намекающей, видимо, на предстоящую конфронтацию с Советом. Надо полагать, Бордман думал, что хиляк вроде Рэнтелла перед лицом администрации только и сможет, что лапки свесить. Раздраженный этой мыслью, Рэнтелл отвернулся, краем глаза проследив, как экс-бутлегер беспечным шагом удаляется вниз по улице.
На следующий день смотровые вышки уже ничем о себе не заявляли. Синяя мгла, из чьих недр они выходили, стала гораздо ярче, чем раньше, и сам воздух на улицах будто бы переливался отраженным от оконных панелей светом. Ни намека на движение — насаженный на частокол вышек небесный свод обрел спокойствие, сулившее долгое затишье. Однако Рэнтелл осознал, что нервничает даже больше, чем раньше. Уроки в школе еще не начались, но ему почему-то совсем не хотелось ни навещать миссис Озмонд, ни вообще покидать дом. Словно груз некоего невысказанного вслух обвинения лег на его плечи.