Беготня по лестнице за каморкой Уорда начиналась с раннего утра и продолжалась весь день, часто до глубокой ночи.
Дощатые стены, встроенные в узкую нишу на изгибе лестницы между четвертым и пятым этажами, гнулись и скрипели от каждого шага, как крылья трухлявой ветряной мельницы. На трех верхних этажах старого жилого дома ютилось больше ста человек, и иногда Уорд лежал на узкой койке до двух или трех часов ночи, машинально считая последних жильцов, возвращающихся из кинотеатров на стадионе в полумиле от дома. Через окно в комнату влетали обрывки разговоров, грохочущим эхом раскатывавшихся по металлическим крышам. Стадион не пустовал никогда. Днем над ним поднимался громадный четырехсторонний экран, беспрестанно показывавший легкоатлетические соревнования или футбольные матчи. Жильцам примыкающих к стадиону домов, должно быть, приходилось терпеть невыносимый шум.
Уорд, по крайней мере, имел в своем распоряжении уголок приватности. Два месяца назад, до переезда на лестницу, он делил с семью другими жильцами комнату на первом этаже дома на 755-стрит, и бесконечное давление теснящихся за окном людей загнало его в состояние полного истощения. Не стихающий гул голосов, бесконечное шарканье ног — улица не умолкала никогда. К половине седьмого, когда он просыпался и спешил присоединиться к очереди в душевую, толпа уже заполняла улицу от тротуара до тротуара, и в ее гомон каждые полминуты вторгался грохот поездов, проносящихся по надземной железной дороге над магазинами на противоположной стороне улицы. Едва увидев объявление о сдаче в аренду лестничной каморки — как и все остальные, большую часть свободного времени Уорд тратил на просмотр объявлений в газетах, а жилье менял в среднем раз в два месяца, — он сразу же перебрался туда, невзирая даже на более высокую плату. Комната на лестнице — это уже независимость.
Но жизнь в каморке имела и свои недостатки. По вечерам сюда частенько наведывались друзья из библиотеки — прикорнуть после рабочего дня, проведенного в жестокой толчее публичного читального зала. Площадь пола в каморке была чуть больше четырех с половиной квадратных метров, что на полметра превышало установленный максимум для жильца-одиночки, — плотники незаконно использовали углубление за дымоходом. Соответственно, Уорду удалось втиснуть в промежуток между кроватью и дверью маленький стул с прямой спинкой, что позволяло сидеть на кровати только одному человеку — в большинстве одноместных кубиклов гостю и хозяину приходилось сидеть бок о бок на кровати, разговаривать через плечо и периодически меняться местами, чтобы не затекала шея.
— Тебе повезло с этой комнатой, — постоянно говорил Росситер, самый частый из гостей Уорда. Откинувшись на кровати, он обвел каморку широким жестом. — Такая огромная, с перспективой. Нисколько не удивлюсь, если у тебя здесь метров пять, если не шесть.
Уорд решительно покачал головой. Росситер был самым близким его другом, но поиски жилого пространства отточили защитные рефлексы.
— Чуть больше четырех с половиной. Я сам измерил. Так что никаких сомнений быть не может.
Росситер вскинул бровь:
— Удивительно. Тогда, может быть, дело в потолке.
Манипуляции с потолком были излюбленным трюком бессовестных домовладельцев: в большинстве случаев измерение площади производилось, по соображениям удобства, по потолку, и увеличить ее ради привлечения перспективного жильца удавалось простым наклоном дощатых перегородок; таким способом в одноместные кубиклы заманивались семейные пары. Схожим образом площадь временно уменьшалась, когда приходили жилищные инспекторы. Карандашные отметки на потолке свидетельствовали о притязаниях соперничающих соседей, разделенных общей перегородкой. Жильца, робкого в отстаивании своих прав, могли буквально выдавить, и объявление типа «тихие соседи» служило обычно намеком именно на такого рода захват.
— Стена действительно была чуточку наклонена, — согласился Уорд. — Точнее, на четыре градуса — я проверял отвесом. Но места на лестнице вполне достаточно для прохода.
— Конечно, Джон, — усмехнулся Росситер. — Просто завидно, вот и все. Меня-то моя комнатушка с ума сводит.
Как и все, он называл свою каморку «комнатой», используя термин времен пятидесятилетней давности, когда люди действительно жили по одному человеку в комнате, а некоторые — невероятно! — занимали целую квартиру или даже дом. Микрофильмы в архитектурном каталоге библиотеки демонстрировали музеи, концертные залы и другие публичные места, бывшие обычным делом в те далекие дни, причем они нередко пустовали — по огромной галерее или лестнице могли прохаживаться два-три человека. По улицам свободно двигались машины, а в некоторых спокойных районах города тротуары, случалось, выглядели почти безлюдными.
Теперь, разумеется, старые здания были снесены и заменены жилыми комплексами или переделаны в многокомнатные дома. Огромный банкетный зал бывшего муниципалитета поделили горизонтально на четыре этажа с нарезкой на сотни кубиклов.
Что касается улиц, то движение автотранспорта по ним давно прекратилось. За исключением нескольких предутренних часов, когда заполнялись только тротуары, все дороги были забиты плотными толпами пешеходов, прокладывающих с боем путь домой или на работу; все в пыльной, бесформенной одежде и не обращающие никакого внимания на висящие над их головами бесчисленные знаки «Держаться левой стороны». Пробки возникали каждый раз, когда масса людей застревала на уличном перекрестке. Иногда такие столпотворения не рассасывались несколько дней. Два года назад Уорд попал около стадиона в пробку, пополнявшуюся с одной стороны теми, кто выходил со стадиона, а с другой — желавшими туда попасть. В течение сорока восьми часов парализованным оставался район площадью в квадратную милю, и Уорд хорошо помнил тот кошмар: как беспомощно качался, стоя на ногах, в волнующемся людском море, боясь потерять равновесие, упасть и быть растоптанным. Когда полиция наконец закрыла стадион и разогнала толпу, он вернулся в каморку весь в синяках и проспал целую неделю.
— Поговаривают, власти могут урезать лимит до трех с половиной метров, — поделился новостью Росситер.
Уорд ответил не сразу — подождал, придерживая дверь, пока по лестнице пройдет компания с шестого этажа.
— Они всегда так говорят. Помнится, слухи еще лет десять назад ходили.
— Это не слухи, — предупредил Росситер. — Вполне возможно, что скоро такая мера станет необходимой. В городе сейчас живет тридцать миллионов, и население каждый год увеличивается еще на миллион. В жилищном департаменте об этом говорят вполне серьезно.
Уорд покачал головой.
— Провести такую масштабную переоценку практически невозможно. Придется демонтировать, а потом снова прибить каждую перегородку. А объем административной работы даже трудно представить. Нужно будет перепланировать и сертифицировать миллионы кубиклов, выпустить лицензии, да еще и переселить всех жильцов. Большинство зданий, построенных после прошлой переоценки, выполнялись на основе четырехметровых модулей. Просто отрезать от каждого кубикла по полметра и объявить, что получилось столько-то новых, невозможно. Это же всего шесть дюймов в ширину. — Он рассмеялся. — Да и как можно жить на трех с половиной метрах?
Росситер улыбнулся.
— Это твой главный аргумент? То же самое говорили двадцать пять лет назад, перед последней переоценкой, когда минимум сокращали с пяти до четырех. Невозможно, говорили тогда. На четырех квадратных метрах никто не выживет, места хватит только для кровати и чемодана, и даже дверь нельзя будет открыть, чтобы войти. — Он усмехнулся. — И что? Все ошибались. Двери переставили так, чтобы они открывались наружу. А четыре квадратных метра все-таки ввели.
Уорд посмотрел на часы — половина восьмого.
— Пора перекусить. Посмотрим, получится ли попасть в фуд-бар через дорогу.
Росситер ворчливо поднялся с кровати. Они вышли из каморки и спустились по лестнице. Заставленная упаковочными ящиками, она оставляла для прохода лишь узкий промежуток около перил. На нижних этажах положение было еще хуже: порубленные на одноместные кабинки относительно широкие коридоры, затхлый, мертвый воздух, картонные стены с развешенным сырым бельем, самодельные кладовки. В каждой из пяти комнат жили по двенадцать человек, и их голоса проникали через все перегородки.
На ступеньках выше второго этажа жильцы, в нарушение правил противопожарной безопасности, устроили что-то вроде гостиной: женщины разговаривали с мужчинами, выстроившимися в очередь в умывальную комнату, тут же крутились дети. Ближе к выходу Уорду и Росситеру пришлось буквально пробиваться через толпы сгрудившихся на лестничных клетках людей, задержавшихся у доски объявлений или поднимающихся снизу, с улицы.
Отдышавшись, Уорд указал на расположенный на другой стороне улицы фуд-бар. До него было всего тридцать ярдов, но заполнившая улицу толпа напоминала полноводную реку, текущую справа налево. Первый фильм на стадионе начинался в девять часов, и публика уже спешила занять места.
— Может, пойдем куда-нибудь еще? — спросил, поморщившись, Росситер. Перспектива фуд-бара его явно не устраивала. Там всегда было полно народу, ждать обслуживания приходилось не меньше получаса, да и еда не радовала разнообразием и вкусом.
Уорд пожал плечами.
— Есть одно заведение на углу, но туда еще надо добраться, и я сомневаюсь, что у нас получится. — Две сотни ярдов против течения, да еще в плотном, неуступчивом потоке.
— Может, ты и прав. — Росситер положил руку на плечо Уорду. — Знаешь, Джон, твоя проблема в том, что ты никуда не ходишь, нигде не бываешь. Ты от всего оторван и даже не представляешь, насколько все плохо.
Уорд кивнул — Росситер был прав. Утром, когда он отправлялся в библиотеку, поток нес его к сосредоточенным в центре офисам, вечером, когда он возвращался, тот же поток двигался в противоположном направлении. Желания как-то менять заведенный порядок не возникало. Воспитываясь с десяти лет в муниципальном общежитии, Уорд постепенно утратил связь с отцом и матерью, которые жили на восточной стороне города и не могли или не хотели пускаться в путешествие ради того, чтобы повидать сына. Уступив инициативу динамике города, он и сам не горел желанием возвращать ее ради всего лишь чашки лучшего кофе. К счастью, работа в библиотеке давала ему возможность контактировать с широким кругом молодых людей со схожими интересами. Рано или поздно он женится, найдет двойную каморку поближе к библиотеке и остепенится. Если у них будет достаточно детей — требуемый минимум: трое, — то, может быть, когда-нибудь они даже обзаведутся собственной комнатой.
Человеческий поток, в который ступили друзья, отнес их ярдов на десять или двадцать. Выбравшись из него на другой стороне, они пробились поближе к витринам и двинулись, плечом к плечу, назад, к фуд-бару.
— Какие цифры дают последние оценки численности населения? — спросил Уорд, обходя сигаретный киоск и ныряя в первую образовавшуюся брешь.
Росситер улыбнулся:
— Извини, Джон, я бы сказал, но ты ведь чего доброго запаникуешь. Да и не поверишь.
Росситер работал в департаменте страхования муниципалитета и имел официальный доступ к данным переписи. Последние десять лет эта информация не подлежала разглашению — отчасти потому, что ее считали неточной, но главным образом из-за опасения, что разглашение статистики отзовется массовым приступом клаустрофобии. Незначительные ее вспышки уже случались, и теперь официальная линия сводилась к тому, что население мира достигло плато, выровнявшись на двадцати миллиардах. В эти цифры никто ни на секунду не поверил. Уорд полагал, что установившийся в 1960-е темп ежегодного прироста в три процента сохраняется до сих пор.
Как долго это будет продолжаться, сказать было невозможно. Вопреки мрачным прогнозам неомальтузианцев, мировому сельскому хозяйству удавалось поддерживать рост населения, хотя интенсивная культивация почв привела к сосредоточению девяносто пяти процентов жителей планеты в огромных конурбациях. Разрастание городов было остановлено; по всему миру бывшие пригороды перепрофилировались под нужды сельского хозяйства, и людям приходилось ограничиваться уже существующими городскими гетто. Деревня как таковая больше не существовала. Каждый квадратный фут площадей использовался для выращивания той или иной культуры. Бывшие поля и луга стали, по сути, производственными участками, столь же механизированными и закрытыми для публики, как и промышленные цеха. Экономическое и идеологическое соперничество отступило перед важнейшей, первостепенной задачей — внутренней колонизацией города.
Добравшись до фуд-бара, они протолкались ко входу и присоединились к схватке у стойки, где сбилась плотная кучка клиентов.
— Беда с проблемой перенаселения, — сказал Уорд, — в том, что по-настоящему ее никто и не пробовал решить. Пятьдесят лет назад близорукий национализм и промышленная экспансия сделали ставку на рост населения, и даже сейчас скрытый стимул подталкивает нас к тому, чтобы завести большую семью и получить хоть частичку приватности. Одиночек наказывают просто потому, что их больше и они не вписываются в двойные и тройные кубиклы. Но настоящее зло — большая семья с компактной, малогабаритной логистикой.
Росситер кивнул и подвинулся поближе к стойке, готовясь прокричать заказ.
— Верно, верно. Нам всем не терпится жениться, чтобы только заполучить свои шесть квадратных метров.
Стоявшие перед ними две девушки обернулись и улыбнулись.
— Шесть квадратных метров, — повторила одна из них, темноволосая, с милым овальным личиком. — Хотелось бы мне познакомиться с парнем, который так говорит. Собираешься заняться недвижимостью, а, Генри?
Росситер усмехнулся и пожал ей руку.
— Привет, Джудит. Да, активно об этом думаю. Не желаешь ли присоединиться? Рискнем вместе?
Они уже продвинулись к стойке.
— Может быть. — Девушка наклонилась к нему. — Только все должно быть по закону.