Для Мангона весь мир сошелся теперь клином на мадам Джоконде. Она стала источником его уверенности и восторга, столь же могучим, как само солнце. Прошлая жизнь отпала, как хризалида прекрасной бабочки, серые годы проведенного в приюте детства растворились в волшебном калейдоскопе, вращавшемся вокруг него. Она говорила, нашептывала что-то любовно, и посеревшие от пыли декорации и реквизиты студии начинали сиять свежими красками и обретать новый смысл, как пейзаж мескалиновой фантазии, а воздух дрожал от тысячи звонких отзвуков ее голоса.

С Ф-стрит они выехали в десять, и вскоре тусклые склады и брошенные многоквартирные дома, в окружении которых так долго жила мадам Джоконда, остались позади. Сидя бок о бок в кабине грузовика, они не выглядели подходящей парой: неуклюжий Мангон в желтой куртке из искусственного материала и желтой фуражке — за рулем, и пышная, яркая мадам Джоконда в ярко-зеленой шляпе с широкими полями и вуалью, с внушительным молочно-розовым бюстом, украшенным жемчугом, золотыми звездами и драгоценными полумесяцами, небольшой коллекцией из того изобилия подарков, что изливались дождем в дни ее расцвета.

Позавтракала мадам Джоконда хорошо — стаканчиком бурбона и содержимым одного из пузырьков. За городом она благосклонно посматривала на поля, растянувшиеся по обе стороны автострады, и беззаботно мурлыкала что-то на мотив из «Фигаро».

С удовольствием наблюдая за ней, Мангон радовался ее хорошему настроению. Решив посвятить ей все свободное время, он даже отказался от вызовов на день и был готов сделать то же самое на следующую неделю и даже месяц. С ней он наконец чувствовал себя в полной безопасности. Прикосновение ее руки, тепло ее плеча добавляли уверенности и сил. Он гордился тем, что может помочь этой женщине вернуть утраченную славу.

Машина свернула с автострады на узкую грунтовку, которая вела к свалке. Тут и там между дюн виднелись развалины корпусов старого завода по производству взрывчатых веществ, белые оцинкованные крыши лачуг, в которых ютились мусорщики. Заброшенные, необитаемые дюны растянулись на несколько миль. Они миновали руины развалившихся у дороги ворот; когда-то завод был окружен забором, но теперь проникать за ограждение стало просто незачем. Место странных отзвуков и гнетущей, болезненной тишины, накрытое мрачными миазмами миллиона сжатых звуков, уединенное и таинственное, оно напоминало кладбище бесчисленных частных разговоров, споров, пререканий.

Первые звуковые свалки появились ярдов через двести-триста по правую сторону дороги. Они предназначались для авиационного шума, собранного с городских улиц и в муниципальных зданиях, и представляли собой заграждения из плотно спрессованных звукопоглощающих панелей, занимавших площадь в несколько акров. Эти панели были чуть больше обычных — двадцать футов в высоту и пятнадцать в ширину. Поддерживаемые прочными деревянными подпорками, они стояли один против другого, образуя произвольный лабиринт переулков, что-то наподобие площадки для хранения рекламных щитов. Над дюнами выступали только верхушки панелей, но акустический заряд ударил Мангона с силой молота, обрушившись ревом садящихся и оглушающим свистом разбегающихся по дорожке реактивных лайнеров, беспрерывным, раскалывающим голову гулом, громадным зонтом висящим над комплексом.

Со всех сторон к ним уже летели разрозненные, сорвавшиеся с ограждений случайные звуки. Над всей зоной, подпитываемый свалками внизу, висел плотный звуковой слой, невидимый, но ощутимый и зловещий, будто огромная грозовая туча. Время от времени, особенно после периода летних отпусков, поле звукового давления раскалывалось и разряжалось, обрушивая на панели потоп кошмарного шума — не только собачий вой и кошачий визг, но и скрежет и грохот машин, экспресс-поездов, ярмарочных площадей и самолетов, какофоническую музыку бетонной цивилизации.

Звуки эти, хотя и более высокого регистра, различал только Мангон. Мадам Джоконда не слышала ничего, лишь ощущала давящую депрессию и нарастающее раздражение. Казалось, сам воздух скрежещет и скрипит. Заметив, что спутница начинает хмуриться, Мангон взял ее руку и прижал ладонью к ее же лбу. Потом поднял окно, знаком показал ей сделать то же самое и включил установленный под приборной доской соновак — очистить кабину от диссонансов.

Мадам Джоконда расслабилась во внезапно наступившей блаженной тишине. Через некоторое время, когда они проезжали мимо еще одного, установленного ближе к дороге, ограждения, она повернулась к Мангону и начала что-то говорить.

Вдруг она испуганно дернулась. Шляпа опасно накренилась. Голос пропал. Губы шевелились, но никаких звуков не было. Ее как будто парализовало. Сжав в отчаянии горло, она глубоко вдохнула и крикнула.

Услышав слабый писк, Мангон обеспокоенно повернулся и увидел, что мадам Джоконда бормочет что-то, указывая беспомощно на горло.

Секунду-другую чистильщик непонимающе таращился на нее, а потом, согнувшись над рулем, зашелся в беззвучном смехе, хлопая ладонью по колену и приборной доске. Успокоившись, он показал на соновак, наклонился и прибавил звук.

— …ууууууухх… — услышав свой стон, мадам Джоконда торопливо поправила шляпу. — Какой грязный трюк! Ты должен был предупредить!

Мангон усмехнулся. В кабину снова поползли нестройные звуки. Он опять повернул регулятор громкости и, взяв карандаш, написал:

Теперь ты знаешь, каково это!

Мадам Джоконда открыла было рот, чтобы ответить, но вовремя остановилась, икнула и нежно взяла его за руку.

4

Приближаясь к боковой дороге, Мангон сбросил газ. Впереди, слева, в двух сотнях ярдов, на дюне над одним из заборов стоял облезлый домишко. Они подъехали, свернули на круглую бетонную площадку внизу и сдали назад, к разгрузочной платформе с батареей выкрашенных красным гидрантов, оснащенных манометрическими коллекторами и трубами, убегающими к частоколу, целому лесу шумопоглощающих щитов. Образуя извилистые коридоры, они напоминали декорации из какого-то сюрреалистического фильма.

Спускаясь из кабины грузовика, мадам Джоконда ожидала столкнуться с такой же волной депрессии и перегрузки, как у свалки авиационных шумов, но воздух здесь был живой, ломкий, с всплесками напряжения и восторга. По пути к домику Мангон объяснил:

Звуки вечеринок — моя компания.

Двадцать или тридцать ближайших к домику щитов были предназначены для защиты от разнородных вибраций разговоров, наполнявших остальные панели. Просыпаясь по утрам, Мангон слушал смех и треп, получая такое же удовольствие от сплетен и шпилек, как если бы сам принимал участие в вечеринках.

В доме была только одна комната с большим окном, выходившим на ограждение и надежно изолированным от шума снаружи. Бегло оглядев скромное жилье и не выказав при этом большого интереса, мадам Джоконда отделалась несколькими замечаниями общего свойства и подошла к окну. Приоткрыв его, она осторожно прислушалась к потоку окруживших ее атмосферных смещений и указала на домик у дальней стороны ограждения:

— А это чей?

Галлахера. Моего напарника. Он убирает в городском совете, университете, «Видео-Сити» и больших особняках на Пятой и А-стрит. Сейчас как раз работает.

Мадам Джоконда кивнула и с любопытством оглядела забор.

— Как интересно. Словно в зоопарке. Разговоры, разговоры, разговоры. И ты можешь слышать их все. — Быстрым и заученным движением запястья она защелкнула браслеты.

Мангон сел на кровать. Домик вдруг стал маленьким и грязным, и то, что гостья не проявила к нему интереса, опечалило его. По пути на свалку он все время думал, как и чем будет развлекать гостью. К счастью, ее заинтриговал забор. И когда она предложила прогуляться, Мангон с радостью согласился.

Внизу, на разгрузочной платформе, он показал, как опорожнить автоцистерну: подсоединить выпускной шланг к гидранту, отрегулировать давление с помощью коллектора и скачать мусор в панели.

Большая часть забора пребывала в состоянии постоянного возбуждения, как толпа болельщиков на футбольном стадионе. Ведя гостью между щитами, Мангон предусмотрительно выбирал проходы поспокойнее. Со всех сторон их окружали непринужденные и капризные голоса, в воздухе бесцельно плавали фрагменты разговоров. Где-то жалобно умоляла о чем-то женщина, где-то ворчал себе под нос мужчина, рядом ругался другой и плакал взахлеб ребенок. И за этим ровный фоновый шум: бесконечное бормотание телепрограмм, скороговорки реклам, однообразные монологи спортивных комментаторов, взрывающиеся криками викторины — все на октаву выше естественного уровня и оттого напоминающее какую-то зловещую пародию на самих себя.

В соседнем проходе грохнул выстрел, и за ним тут же последовали крики и вопли. Мадам Джоконда ничего не слышала, но пульс участился так, что ей пришлось остановиться.

— Подожди, не спеши так. Расскажи, что они говорят.

Мангон выбрал щит и внимательно прислушался. Звуки шли, похоже, из квартиры над прачечной самообслуживания. Бормотали невнятно стиральные машины, постукивал беспрерывно кассовый аппарат, гудел почти неслышно граммофон.

Он покачал головой и жестом предложил мадам Джоконде следовать дальше.

— Что они говорят? — не унималась она. Мангон снова остановился, навострил уши, подождал… На этот раз повезло больше. «…Он убьет тебя, если узнает, что ты здесь… убьет нас обоих… что нам делать», — возбужденно шептала какая-то женщина.

Мангон начал записывать. Мадам Джоконда, сгорая от любопытства, нависла над его плечом, но тут он узнал голос и скомкал листок.

— Ну же, ради бога, что это было? Не выбрасывай! Расскажи мне! — Она попыталась подлезть под деревянный щит и достать бумажный комочек, но Мангон удержал ее и быстро написал другое сообщение.

Адам и Ева. Извини.

— Что? Фильм? Как забавно! Ну же, давай, попробуй еще!

Спеша загладить вину, Мангон перешел к следующему щиту, обслуживавшему семейное крыло университетского корпуса. Уборка там всегда отнимала много времени, но он сразу наткнулся на золотую жилу. «…Боже мой, везде Барток… эта чертовка Стейнер… Держу пари, она спит с ней…»

Записывая все на ходу, Мангон тут же передавал листки мадам Джоконде, и та, щурясь от напряжения, один за другим жадно поглощала их. Однако, передав с полдюжины, он потерял нить и остановился, чем сильно ее расстроил.

— Ну же, в чем дело? Продолжай. — Она разжала пальцы, и записки упали на землю. — Трудно, да? Надо научить тебя стенографии.

Они добрались до щитов, заполненных в самые последние дни. Внимательно прислушавшись, Мангон различил голос Пола Меррила: «…Трансоник требует… Город рухнет, как древний Иерихон».

Он хотел задержать мадам Джоконду, убедить ее подождать минут пятнадцать с тем, чтобы представить отредактированные фрагменты недавнего обещания Альто, но она упорно стремилась все дальше и дальше.

— Ты сказал, что твой друг, Галлахер, убирает в «Видео-Сити». Где это может быть?

Гектор Легран. Конечно, подумал Мангон. И как только он не понял сразу. Теперь появился шанс посчитаться кое с кем.

Он указал на участок неподалеку.

Пробираясь между щитами, Мангон помогал спутнице переступать через балки и опоры и заботливо отводил подол широкой юбки и полы шляпы от ржавых железяк и торчащих отовсюду обломков.

Отыскать Леграна оказалось не так уж трудно. Еще на подходе к щитам Мангон услышал жесткий, категоричный голос магната, заглушавшего все прочие голоса, доносящиеся из участка «Видео-Сити». Вообще-то Галлахер убирал лишь дюжину кабинетов высшего начальства, главным образом для того, чтобы избавить их от неприятных отголосков назойливых речей Леграна.

Оставалось только найти главные апартаменты, где и могло происходить что-то по-настоящему важное и конфиденциальное.

Всего щитов было около двух десятков, и большинство оказались заполнены нескончаемым эхом угодливых «Да, Гектор», «Спасибо, Гектор», «Великолепно, Гектор». Два или три щита выделялись на общем фоне странной молчаливостью — к ним-то Мангон и увлек мадам Джоконду.

Здесь остались отзвуки разговоров Леграна с его личным секретарем. Чистильщик достал карандаш и прислушался.

«…Из Третьего национального банка. Трансферт на два миллиона в частный холдинг, и пригрозите амортизацией активов… составьте заново избавительные оговорки, включая отказ от обязательств по…»

Мадам Джоконда тронула его за плечо, но он только отмахнулся. Бо́льшую часть щита занимали разговоры о каких-то сомнительных финансовых сделках, но ничего такого, что могло бы серьезно прищемить Леграна, похоже, не было.

А потом Мангон вдруг услышал…

«…«Бермуда Хилтон». Частный остров с якорной стоянкой, чистым пляжем, в прибрежных водах полно рыбы… Мне наплевать — отправьте, поставьте сети… Имоджен полетит из Айдлуайлда под именем миссис Эдны Берджес… предупредите таможню, чтобы ее не трогали…»

«…Позвоните Картье, нужно что-нибудь для графини, карат, скажем, на семнадцать… потолок — десять тысяч. Нет, пусть будет восемь тысяч…»

«…Гардеробщица в «Тропикабане». Обычное досье…»

Мангон старался как мог, чтобы не отстать, но Легран диктовал быстро, и записать удавалось только отдельные фрагменты. Мадам Джоконда с трудом разбирала его каракули и, по мере того как разгорался аппетит, раздражалась все сильнее. В конце концов в порыве ярости она просто швырнула записи на землю.

— Ерунда! Ты все пропускаешь! — воскликнула дива и, в сердцах ударив кулаком по одному из щитов, обиженно всхлипнула. — Боже, боже, боже, какая нелепость! Господи, помоги мне, я схожу с ума…

Мангон тут же поспешил к ней, обнял за плечи, поддержал, но она оттолкнула его, продолжая изливать свою досаду и нетерпение.

— Бесполезно… все бесполезно… какая же я глупая… какая…

— ХВАТИТ!

Крик разрезал воздух, как нож гильотины.

Оба отпрянули, ошарашенно глядя друг на друга. Мангон осторожно прикоснулся пальцами к губам и протянул дрожащие руки. Где-то внутри его начал ослабевать и распускаться тугой, затянутый наглухо узел.