Несчастный Мангон потупил взор, а мадам Джоконда перешла к изложению своего последнего плана шантажа. Разумеется, они с Леграном были близкими друзьями, о чем откровенно свидетельствовали разбросанные по сцене газетные и журнальные вырезки. И если уж на то пошло, если бы не приходящие от него ежемесячно, пусть и на небольшую сумму, чеки, она бы давно впала в нищету. Идти против него и угрожать давним скандалом — Легран недавно ступил на стезю политики — было не только абсурдно, но и чрезвычайно опасно, поскольку тот отличался как беспощадностью, так и черствостью. Много лет назад он использовал мадам Джоконду как ступеньку для собственной карьеры, собрав весь рекламный урожай с их бурного романа, а потом внезапно дал ей пинка.

Мангон нахмурился. Найти выход из ее нынешнего отчаянного положения представлялось делом непростым. Свое падение мадам Джоконда переживала тем тяжелее, что пострадала не по собственной вине. После внедрения несколькими годами ранее ультразвуковой музыки человеческий голос полностью вышел из моды — как и вообще любая слышимая музыка. Использующая гораздо более широкий диапазон октав, аккордов и хроматических гамм, чем воспринимаемая человеческим ухом, ультразвуковая музыка обеспечивала прямую нервную связь между звуковым потоком и слуховыми долями мозга, генерируя всеобъемлющее ощущение гармонии, ритма, модуляций и мелодии — без каких-либо посторонних шумов и вибраций, свойственных слышимой музыке. Переложение классического репертуара позволило аудитории наслаждаться всем самым лучшим, что создало человечество. Величественные глубины Бетховена, популярные мелодии Чайковского, сложные фуговые импровизации Баха, абстрактные образы Шенберга — все они были представлены на частотах, превышающих порог осознанной слышимости. Они не только стали неслышимыми — переложенные для обладающих гораздо более широким диапазоном ультразвуковых оркестров, оригинальные работы обретали новую текстуру, глубину, чувственность, нежность и лиричность — по выбору аранжировщика.

Первой жертвой перемен стал человеческий голос. Переложить его оказалось невозможно, поскольку звуки производились немеханическими средствами, скопировать которые не мог — или не хотел — ни один инженер-нейрофонщик.

Первые ультразвуковые записи натолкнулись на определенное сопротивление и даже насмешки. Прерываемые получасовыми рекламными паузами, радиопрограммы, не содержащие ничего, кроме тишины, казались нелепыми. Но постепенно публика открыла золото безмолвия, которое примерно через час после переключения радио на ультразвуковой канал само собой создавало приятную атмосферу ритма и мелодии. Лишь когда ведущий вдруг объявлял, что слушателям только что была представлена ультразвуковая версия симфонии Моцарта «Юпитер» или Патетической Чайковского, они идентифицировали реальный источник.

Второе преимущество ультразвуковой музыки заключалось в том, что она не оставляла в твердых структурах резонансного осадка и необходимость в вызове уборщиков отпала. После большинства обычных концертов симфонической музыки стены и мебель еще несколько дней пульсировали разлагающимися остатками, настолько омертвлявшими воздух, что все помещение становилось буквально нежилым. Это привело к скорому и быстрому исчезновению почти всех симфонических оркестров и оперных компаний. Концертные залы и оперные театры закрылись. В век шума люди снова начали открывать для себя успокоительный бальзам тишины.

Но окончательный триумф ультразвуковой музыки обеспечило второе открытие, короткоиграющая запись на 900 оборотах в минуту, сжимавшая сорокапятиминутную симфонию Бетховена до двадцати секунд воспроизведения, а трехчасовую оперу Вагнера — до двух с лишним минут. Компактные и дешевые, короткоиграющие пластинки не теряли абсолютно ничего в плане качества. Тридцатисекундная запись в новом формате доставляла слушателю такое же нейрофоническое удовольствие, как и обычная, но с более глубоким проникновением и более сильным общим воздействием.

Ультразвуковые короткоиграющие записи вымели с рынка все прочие. Долгоиграющие пластинки превратились в музейные экспонаты. Только отъявленный чудак мог предпочесть полную версию «Зигфрида» или «Севильского цирюльника», имея возможность в полной мере насладиться обеими операми и оценить их музыкальную ценность за пять минут.

Звездный час дивы закончился. Бесцеремонно отправленная на полку, она несколько месяцев держалась на озвучивании радиорекламы. Потом и реклама перешла на ультразвук. В порыве мстительного отчаяния мадам Джоконда выкупила уволившую ее радиостанцию и устроила дом в павильоне звукозаписи. С течением лет павильон пришел в упадок и забвение, окна были разбиты, неоновая вывеска обрушилась, антенны заржавели. Окончательно в прошлое студию отправила огромная восьмиполосная эстакада.

И вот теперь мадам Джоконда предлагала план триумфального возвращения.

Мангон слушал ее напыщенные тирады с бесстрастной отстраненностью наблюдателя. Недобрая усмешка, клубы сизого дыма — ни дать ни взять потрепанная жизнью ведьма. После фенобарбитала ее клонило ко сну, и угрозы и ультиматумы звучали все невнятнее.

— …и не забудь про мемуары, Гектор. Полное, без утаек, разоблачение, никаких недомолвок. Я к тому… черт, придется вызвать призрака. «Отель де Пари» в Монте-Карло, куча картин. О да, я сохранила фотографии. — Она пошарила вокруг себя по дивану, но нашла только мятый купон на косметику и чек из супермаркета. — Подожди, Гектор, пока их увидят твои адвокаты и… — Она осеклась, уставилась остекленевшими глазами на Мангона и завалилась на подушку.

Мангон подождал, пока женщина уснет, поднялся и внимательно на нее посмотрел. Отчаявшаяся и одинокая. Секунду-другую он наблюдал за ней благоговейно, потом прошел на цыпочках к реостату на контрольной панели за диваном, погасил лампу на полу и ступил со сцены.

Он закрыл за собой двери зала, пересек фойе и вышел, опечаленный, но в то же время ободренный, в прохладную полночь. Решение наконец пришло: если ему суждено спасти мадам Джоконду, действовать нужно быстро.

2

Сев за руль грузовичка в начале десятого на следующее утро, Мангон решил отложить первый визит в Епископальную часовню Нео-Корбузье, втиснутую между офисными блоками в центре финансового сектора, и вместо этого повернул на запад, через парк, к сияющему белым фасадом жилому комплексу, возвышающемуся над деревьями и озерами вдоль северной стороны.

Работа в часовне всегда требовала времени и полной сосредоточенности и потому отняла у него добрых три часа. Декан недавно привез из церкви Святого Франциска Ассизского несколько редких фронтонов тринадцатого века, прекрасные звуковые матрицы накопившихся за семь веков грегорианских песнопений с наложенным благовестом «Аегелус». Установленные в алтаре, они источали атмосферу, резонансную с религиозным рвением, нежным, глубоко текстурированным гимном, беззвучно вызывающим безупречные образы молитвы и медитации.

Но поскольку каждый фронтон стоил пятьдесят тысяч долларов, работа с ними была чревата огромным риском для неловкого чистильщика. Всего лишь двумя годами ранее весь северный трансепт Реймского собора с сохранившейся целиком розеткой, купленный за рекордную сумму в один миллион долларов и установленный в новом соборе Святого Иосифа в Сан-Диего, лишился своего бесценного наследия, тональной мозаики из-за ошибки бригады безграмотных чистильщиков, неправильно прочитавших инструкцию и случайно стерших не ту стену.

Даже самый добросовестный чистильщик ограничен в умениях, и Мангон, со своей слуховой суперчувствительностью, получал множество заказов именно в силу способности работать выборочно. Убирая со стен Оратория посторонние, диссонирующие шумы — покашливание, плач, звон монет, бормотания молящихся, — он оставлял после себя хоралы и литургические песнопения, обогащенные благочестивыми обертонами. Благодаря его талантам жизнь ассизских фронтонов продлевалась на двадцать лет; без него они в скором времени были бы загрязнены разнообразными шумами конгрегации. Вот почему Мангон не опасался, что декан станет жаловаться, если он не появится в часовне как обычно.

Следуя вдоль северной стороны парка, Мангон свернул во двор громадного сорокаэтажного блока, напоминающего сияющий белый утес с выступающими ребрами балконов. Большинство апартаментов, суперлюксовых дуплексов, занимали представители шоу-бизнеса. Поблизости никого не было, но как только Мангон, с соноваком в руке, вошел в вестибюль, мраморные стены и колонны негромко загудели эхом разговоров, что вели гости, покидавшие вечеринку четыре или пять часов назад. В лифте следы звучали яснее — уверенные мужские тона, пронзительные жалобы капризных жен, мягкие отнекивания сексуальных блондинок, акцентированные бесчисленными повторениями «дорогооой». На эха Мангон внимания не обращал — они были почти не слышны, как приглушенный гул насекомых. Поднимаясь в пентхаус, он усмехнулся про себя: знай мадам Джоконда цель его визита, задушила бы на месте.

Одним из постоянных клиентов Мангона был Рэй Альто, дуайен корпуса ультразвуковых композиторов и человек, более других ответственный за все несчастья мадам Джоконды. Обычно Мангон убирал в его апартаментах раз в неделю, в три часа дня. Сегодня, однако, уборщик хотел застать Альто на месте до того, как тот уедет в «Видео-Сити», где занимал должность директора программной музыки.

Мальчик-слуга открыл дверь и провел Мангона по черной стеклянной лестнице в гостиную. Из широких студийных окон открывался панорамный вид на парк и небоскребы центра города.

Сидевший на длинной софе-трансформере молодой человек в белых слаксах — Пол Меррил, аранжировщик Альто, — махнул ему рукой.

— Мангон, подожди. Я сегодня разогреваюсь. — Он повертел ультразвуковой трубой — запутанным клубком из клапанов и труб, от которого, стелясь по подушкам, уходили к катодной трубке и звуковому генератору в дальнем конце софы с полдюжины проводов.

Мангон тихонько сел, и Меррил поднес к губам мундштук инструмента. Не спуская глаз с лучевой трубки, где можно было проверить форму ультразвуковых нот, он проиграл короткое живое аллегретто, потом прибавил темп и выдал серию блестящих арпеджио, убрав высокие ноты P и Q, вертевшиеся на катодном экране, словно безумные угри. За ними последовали несколько фантастических глиссандо, охвативших до 20 октав и разделенных на интервалы так, что каждая нота находила в этом ритме свое точное и неповторимое звучание, покидая собственную звуковую сущность и вливаясь через электронные усилители в многоканальный, неповторимый мелодический поток, захлестнувший катодный экран изысканными мерцающими струями.

Ничего этого Мангон, разумеется, не услышал, но воздух вокруг него ожил, завибрировал, заискрил, зарядившись веселостью, так что, когда Меррил выпустил последний лихой аккорд, он не поскупился на аплодисменты.

— «Полет шмеля», — сообщил музыкант и, отшвырнув трубу, выключил катодную трубку, после чего откинулся на подушки и еще несколько секунд наслаждался сияющим, обновленным воздухом. — Ну, как дела?

В этот момент дверь одной из спален открылась, и на пороге появился Рэй Альто, высокий задумчивый мужчина лет сорока, с редеющими светлыми волосами, в солнцезащитных очках, за которыми прятались холодные глаза.

— Привет, Мангон. — Он провел ладонью по голове уборщика. — Ты рано сегодня. По полной программе? — Мангон кивнул. — Не унывай. — Альто взял диктофон с одного из столиков и направился с ним к креслу. — Шум, шум, шум — переносчик величайшей опасности для цивилизации. Он губит весь мир, и однако же все, что человечество может позволить себе, — это выделить на борьбу с ним несколько чистильщиков с соноваками, таких как Мангон. Трудно себе представить, что еще несколько лет назад люди даже не догадывались, что звук оставляет осадок.

— А разве что-то изменилось к лучшему? — спросил Меррил. — В этом месяце «Трансоникс» заявила, что уже в недалеком будущем уровень неубранных звуковых резонансов повысится настолько, что они буквально расшатают здания. Город рухнет, как древний Иерихон.

— Вавилонская башня, — поправил его Альто. — Ладно, а теперь помолчи. Мангон, скоро мы все погибнем. Пол, дай ему что-нибудь выпить.

Меррил принес из бара банку кока-колы и удалился. Альто пощелкал диктофоном и заговорил, четко и ясно:

— Памятка 7. Бетти, когда истекает срок авторских прав Стравинского? Памятка 8. Бетти, запиши мелодию для предполагаемого ноктюрна: L, L диез, BB, Y бемоль, Q, VT, L, L диез. Памятка 9. Пол, три нижние октавы ультратубы в пределах слышимых частот звукового спектра собаки — спасибо за ультразвуковую запись «Цыганского хора» из «Травиаты»; прошлым вечером около трех миллионов собак подумали, что на них обрушилась крыша. Памятка 10. Бетти… — Он остановился и отложил диктофон: — Мангон, у тебя обеспокоенный вид.

Мангон, все это время пребывавший в задумчивости, встряхнулся, подтянулся и покачал головой.

— Заработался? — не отставал Альто, недоверчиво глядя на чистильщика. — Никак засиживаешься допоздна у этой женщины? Джоконды?

Мангон смущенно потупился. Его отношения с Альто складывались примерно так же, как с мадам Джокондой. Хотя аранжировщик и бывал грубоват, а порой и недоволен чем-то, он проявлял к Мангону искренний интерес. Возможно, немота уборщика напоминала ему о мизантропических мотивах за его собственной нелюбовью к шуму, пробуждала чувство косвенной вины за злодеяние, совершенное матерью Мангона. К тому же Альто с уважением относился к его феноменальной слуховой чувствительности.

— Она вытянет из тебя все соки, поверь мне. — Зная, насколько важен для Мангона личный, человеческий контакт, Альто удержался от излишней резкости. — Ты ничего не сможешь для нее сделать и, предлагая сочувствие, лишь распаляешь ее надежды на возвращение. У нее нет ни единого шанса.

Мангон нахмурился и, взяв карандаш, быстро написал на страничке блокнота: Она БУДЕТ снова петь!

Альто задумчиво прочитал записку и, помолчав, ответил уже жестким голосом: