Когда-то давно, приехав в Амстердам, я долго бродил по Рейксмусеум, где хранится знаменитый «Ночной дозор», и был, честно говоря, слегка разочарован. В музее обнаружилось не так уж много очевидных шедевров, а мне по молодости лет казалось, что выдающаяся голландская школа живописи должна быть блистательно представлена именно в музее голландской столицы. Я ждал примерно того же потрясения, какое получил в 15 лет, стоя в родном питерском Эрмитаже перед «Возвращением блудного сына». Однако, увы, «голландские голландцы» впечатляли значительно меньше, чем «голландцы российские». Мне хотелось рембрандтовского трагизма, но вместо него я получал, скорее, ощущение оптимизма, которое демонстрировали изображенные на портретах люди. Мне хотелось «достоевского надрыва» на лицах несчастных, потрепанных жизнью стариков, но вместо этого я получал буржуазное благополучие мужчин, в меру упитанных, в полном расцвете сил (как сказал бы, наверное, Карлсон, который живет на крыше).

На самом деле искусство являлось в XVII в. – в период расцвета голландской живописи – таким же товаром, как все прочие, и экспорт картин представлял собой один из источников национального благосостояния. Шедевры скупались европейской аристократией, и ныне коллекции живописи больших и малых голландцев разбросаны по лучшим музеям мира. Нет ничего удивительного в том, что голландскую школу хорошо изучать за пределами Голландии. Однако тогда я этого еще не понимал и с грустью глядел на большое число однообразных портретов немолодых мужчин в черном без признаков явной индивидуальности. В них не было ни той мистической силы, которой проникнут таинственный агнец с Гентского алтаря Яна ван Эйка, ни той леденящей пронзительности, которой наделили Христа Ханс Мемлинг и Герард Давид, творившие в Брюгге. «Осень Средневековья», эмоционально пережитая мной во время поездки по Бельгии за пару дней до визита в Рейксмусеум, выглядела поистине золотой на фоне блеклой «Весны капитализма». Амстердамские бюргеры с портретов грустили, усмехались или просто позировали художнику, не выражая особых эмоций. Все было очень буднично, по-человечески…

И вдруг до меня дошло, что никогда еще я, кажется, не видел в одном месте такого числа умных, приятных лиц. На них не было ни признаков необузданной силы ренессансных героев, ни черт вырождения европейской аристократии, ни тупости нуворишей, недавно выбившихся из грязи в князи. С героями голландских портретов хотелось бы, наверное, выпить чашечку кофе и поболтать часок о чем-то приятном, тогда как с Генрихом VIII Ганса Гольбейна или с графом-герцогом Оливаресом Диего Веласкеса мне за одним столом было бы неуютно. Конечно, лица, изображенные мастерами, необязательно отражают реальные лица эпохи. Творец мог польстить заказчику, чтобы отработать свои гульдены. Но здесь-то и кроется главный вопрос. Почему голландские бюргеры XVII в. хотели выглядеть именно так? Почему они сами себя видели мудрыми, спокойными и, возможно, слегка ироничными, а не сильными, властными, жестокими? И почему в других частях Европы несколько позже (в редких случаях раньше), чем в Голландии, появились вдруг эти «иконостасы разума»? Что за великие трансформации европейского общества отразило искусство? Думается, каждая эпоха по-своему видела идеал и по-своему интерпретировала лесть. Наверное, ренессансные гуманисты стремились выглядеть на портретах интеллектуалами, но ренессансные государи и короли эпохи барокко хотели представляться сильными, грозными и даже безжалостными. В отличие от них голландские бюргеры, похоже, культивировали ум, которым в той или иной степени действительно отличались. А вслед за бюргерами культивировать ум стали государи, аристократы, воины… Голландский золотой век стал веком массового проникновения интеллекта в элиту – торговую, творческую, военную, административную. Портреты зафиксировали происходившие тогда перемены, и нам сегодня есть над чем подумать, бродя по музейным залам.

Но если мы незаметно переместимся в залы других музеев, отражающие другую эпоху, то сложных вопросов прибавится. Бродя по различным германским музеям – в Берлине, Дрездене, Мюнхене – и рассматривая портреты второй половины XVIII в., можно обнаружить, как вновь переменилось настроение героев европейской живописи. Условные внуки и правнуки мудрецов-бюргеров стали вдруг изображать совершенно иные чувства, а художники (например, Антон Граф) их отразили. Герои этой эпохи демонстрируют счастье, довольство, благополучие. Люди, изображенные на портретах, обязательно улыбаются. Им хорошо. Они живут, по всей видимости, в лучшем из всех возможных миров. И ожидают от жизни еще лучшего. Появляется все больше женских портретов. И впрямь, если художник изображает радость, красоту, обаяние, то надо в первую очередь писать портреты очаровательных женщин, самой природой как бы предназначенных для такого рода искусства. В Русском музее есть блестящая серия портретов, отражающих эту важнейшую тенденцию новой эпохи. Великолепные «Смолянки» Дмитрия Левицкого – один из лучших примеров радостной европейской живописи второй половины XVIII в. Трудно представить себе героев «иконостаса радости» (даже мужчин) солдатами или полководцами, хотя войны в том веке, естественно, тоже были. Трудно представить себе этих героев людьми, страдающими от голода и болезней, хотя бедствия такого рода не растворились в спокойном течении истории. Трудно представить себе, что некоторые портреты написаны были уже в эпоху Французской революции, когда тщательно выстроенный и удобный для некоторой части общества «старый порядок» стал разрушаться. По какой-то причине, видимо, элита той эпохи полагала, что мир может быть обустроен для счастья большого числа людей, и понимание этих позитивных сдвигов является признаком глубины мышления. А мастера живописи изображали тех, кто прозревал главное, не отвлекаясь на мелкие шероховатости гладкого течения жизни. Успешен тот, кто выглядит успешно. Доволен жизнью тот, кто выглядит довольным. Располагай к себе людей и улыбайся: тогда эти люди примут тебя в свой круг и сделают твою жизнь благополучной.

Уже из эпохи Наполеоновских войн, выкосивших целое поколение европейцев, подобная живопись выглядела, наверное, странно. Но ведь до этого бедствия она отражала дух своего времени. Почему?