Разобравшись в том, что на самом деле представляли собой западные парламенты, мы можем теперь подойти к дискуссионному вопросу о сути наших Земских соборов.

Если мы представляем себе старый парламент в виде первого шага к современной демократии, то невольно выстраиваем страны Европы в соответствующем порядке: самая прочная демократия существует у тех, кто давно имеет представительные институты, а самая слабая – у тех, кто стал развивать парламентаризм недавно. Подобная иерархия демократий явно противоречит историческим фактам. Однако, если мы исходим из представления о парламенте лишь как об органе, защищающем общество от притеснений со стороны короля, но до поры до времени не оспаривающем его божественного права на власть, все сразу становится на свои места. Парламенты появляются лишь по мере возникновения потребности в них. А потребность эта определяется степенью проникновения монарха в жизнь общества и стремления прибрать к рукам его ресурсы для своих военных целей. Если мы с этих позиций взглянем на нашу историю, то Земский собор окажется реальным органом представительства. Пусть слабым и кратковременным, но реальным и имеющим много общего с аналогичными институтами других стран[1100].

В России эпоха, когда монархии понадобилось представительство земель, наступила сравнительно поздно[1101]. При Иване Грозном резко возросла потребность в деньгах и была предпринята попытка поднять налоговое бремя. В эту же эпоху возникли первые Земские соборы, повестка дня которых связана с военной проблематикой[1102]. Так, например, на Соборе 1566 г., собранном в разгар войны с Польско-литовским государством, купечество обещало правительству помощь: «Мы люди не служилые, службы не знаем, ведает Бог да государь, не стоим не токмо за свои животы, и мы и головы свои кладем за государя везде, чтобы государева рука везде была высока»[1103]. Фактически речь шла о предоставлении царю купеческих богатств – «животов»[1104]. Ключевский высказал предположение, что купцы эти были не только торговцами, но и правительственными агентами, добывающими для казны деньги. Ведь финансовые операции требовали такого делового опыта, который вряд ли имелся у приказных людей, и потому собрать средства для войны можно было, лишь опираясь на коммерческие круги[1105]. Представленные на Соборе купцы являлись людьми столичными, но не утратившими старых связей с регионами, а потому способными обрисовать властям реальное положение дел и затем реализовать их финансовую политику на практике. Все это походило не на современный парламент, а, скорее, на партхозактив советских времен, когда начальство собирало крепких хозяйственников для консультаций и доведения до их сведения генеральной линии партии. Ключевский называл Собор 1566 г. совещанием правительства с собственными агентами, которых рассылали по городам направлять наиболее ценные казенные операции – питейные, таможенные и прочие. Подобными же агентами являлись не только купцы, но и дворяне, которые должны были решать вопросы, связанные со сбором помещиков и формированием боеспособного войска[1106][1107]. Отличившихся на государевой службе дворян царь мог специально отметить и наградить, однако похожим образом обстояло дело и с торговыми людьми, которым за работу в интересах государства жаловали звание гостя[1108].

Примерно так же, как Ключевский, охарактеризовал Земские соборы XVI в. Сигурд Шмидт: «Это не представительные учреждения в обычном понимании, а скорее бюрократические; <…> это “парламент чиновников”»[1109]. По его оценке, современники рассматривали Земский собор как расширенное заседание Думного собора[1110]. Сергей Платонов в свое время написал несколько иначе, выделив две постоянные основы этого института – освященный собор русской церкви и Боярская дума, – к которым добавлялись земские люди. Без любого из этих трех элементов собор не считался собором[1111].

Информация «снизу» о том, какие ресурсы можно мобилизовать для ведения войны, становилась все важнее в последние годы правления Грозного. Страна была разорена его политикой, а потому даже самый жестокий царь не мог рассчитывать на успех без анализа реальной ситуации. По мнению Вадима Корецкого[1112], которое не разделял Лев Черепнин[1113], в 1576 г. состоялся Земский собор, обсуждавший критическое положение дел. На соборе или без него «было составлено какое-то коллективное челобитье, переданное царю и вызвавшее его гнев»[1114]. Дворянство просило о мире и мотивировало это «запустением земель, невозможностью платить налоги, отсутствием лошадей и военного снаряжения. Обращение к материалам разрядных книг за 1578–1579 гг. показывает, с каким трудом приходилось заставлять “оскудевших” служилых людей выступать в походы»[1115]. На Соборе 1580 г., в котором участвовали лишь высшее духовенство, бояре и «весь царский синклит»[1116], вновь остро стоял вопрос о финансовых ресурсах. Иван Грозный прямо заявил церковным иерархам, что им пора раскошеливаться в интересах государства: «Дворянство и народ вопиют к нам со своими жалобами, что вы для поддержания своей иерархии присвоили себе все сокровища страны, торгуете всякого рода товарами, налагаете и берете мыта с проезжих всякого звания людей. Пользуясь привилегиями, вы не платите нашему престолу ни пошлин, ни военных издержек»[1117]. Некоторые виды церковных земель были конфискованы[1118]. В 1584 г. наступление государства на Церковь продолжилось. Вопрос о том, был ли тогда созван собор, является спорным[1119], но, по мнению Черепнина, именно на соборе приняли решение об отмене церковных и монастырских тарханов (налоговых льгот), поскольку фактически за духовных землевладельцев платили светские (обязанные в армии служить), и это подрывало их материальное положение («многое запустение за воинскими людьми в вотчинах их и в поместьях»), а следовательно, и обороноспособность страны[1120].

После пресечения династии Рюриковичей в работе Земских соборов на первый план вышла вместо военно-финансовой совсем иная проблематика – передача престола. Собор 1598 г. избрал на царство Бориса Годунова. С одной стороны, это кажется свидетельством возрастания роли представительства в кризисной ситуации, но с другой – Собор был, скорее всего, объектом манипулирования. Расстановка сил перед «битвой за престол» показывает, насколько важно было Годунову обрести с помощью Земского собора хотя бы «плохую легитимность» при отсутствии хорошей. Наиболее родовитой семьей после пресечения династии были не Годуновы, а князья Шуйские. Они, как и Федор Иоаннович, представляли Рюриковичей, но иную их ветвь. При этом родство Шуйских с покойным царем было очень дальним: «Калита вел род от Александра Невского, Шуйские – от его старшего брата»[1121]. А вот Федор Никитич Романов являлся двоюродным братом Федора Иоанновича, т.е. ближайшим его родственником. Казалось бы, вот он – новый царь! Но Романов, увы, был братом по материнской линии. Хоть он и происходил из знатной боярской семьи (удостоившейся чести дать Грозному его первую супругу), но не был ни Рюриковичем, ни даже князем. Не были Рюриковичами по мужской линии и князья Мстиславские. Они вели свой род от литовского князя Гедиминаса, что очень ценилось в Московии. Иван Федорович Мстиславский (а позднее его сын – Федор) стоял на первом месте в боярском списке, да к тому же был внуком сестры Василия III, т.е. Рюриковичем по женской линии[1122]. Однако эта линия в Московии не была столь важной, как, скажем, в Кастилии или Англии, где женщина могла унаследовать трон. Ко всему сказанному следует добавить, что имелся и живой царь – Симеон Бекбулатович, которого Иван Грозный при опричнине формально посадил во главе государства. И хотя Симеона потом отправили «на пенсию», страна все же помнила, что он в трудный час являлся и. о. царя. Сам по себе Бекбулатович не обладал авторитетом, но при благоприятном раскладе сил мог быть использован знатью в ее интересах[1123]. На этом фоне Годунов являлся лишь одним из ключевых акторов, но не очевидным претендентом на престол. Бесспорным минусом Бориса Федоровича была неродовитость. Какие бы чины Годунов ни приобретал, «знать по-прежнему не считала его ровней себе»[1124]. Но были у него и существенные плюсы. Во-первых, реальная власть: именно он обладал ею при слабоумном царе Федоре. Во-вторых, родственная связь с ним (хоть и не по крови): Борис был братом царицы. В-третьих, богатство: Годунов обладал одним из крупнейших состояний того времени[1125]. В «игре престолов» конца XVI в. власть и деньги, собранные вместе, противостояли родовитости, ослабленной внутренним расколом знатных семейств Московского государства. И это принесло успех. Власть и щедрое финансирование обеспечили Годунову лояльность «силовиков» – стрельцов, контролировавших положение дел в столице. По-видимому, те же самые факторы дали ему поддержку «смысловиков», т.е. церкви в лице патриарха Иова. Причем эта поддержка была активной. Патриарх не просто сохранял лояльность Годунову, но в трудный для него момент сделал политический ход, позволивший Борису обернуть сложную ситуацию в свою пользу. Иов добился отсрочки выборов царя на Земском соборе и дал возможность Годунову сосредоточить силы[1126]. Наконец, вложение денег в «предвыборную кампанию» обеспечило Годунову, насколько можно судить, поддержку московской черни. Эту карту уже пытались раньше (в 1580-е гг.) разыграть Шуйские, привлекавшие на свою сторону жителей столичного посада[1127]. Шуйские были богатейшими людьми России, издавна связанными с торговым людом своих родовых владений[1128] и потому имевшими шанс противопоставить свое финансовое влияние годуновскому. Но они проиграли и попали в опалу[1129]. Поэтому к 1598 г. богатый Годунов практически не имел соперников на «площади». В этой игре родовая аристократия ничего не могла ему противопоставить. Борис обрел легитимность именно благодаря Земскому собору, но «во многом Смутное время начала XVII в. было обусловлено тем, что верховная власть стала выборной»[1130]. В Смуту созывались соборы для решения вопроса о власти, хотя сведений о них имеется крайне мало[1131]. Кто и по какому принципу отбирался на эти соборы и, соответственно, были ли они хоть сколько-нибудь представительными учреждениями, судить трудно. По-настоящему многолюдным был только Собор 1613 г., избравший на царство Михаила Романова[1132]. В 1613 г., как и при избрании Годунова в 1598 г., происходила борьба разных групп, отстаивавших разных претендентов на престол, но характер этой борьбы был совершенно иным из-за того, что Смута ослабила возможных кандидатов. Вряд ли они могли в этой ситуации по-настоящему управлять народной массой. Скорее, им приходилось подстраиваться под обстоятельства. Если в ноябре 1612 г. из Москвы в регионы рассылались грамоты, согласно которым выборные люди должны были съехаться для решения вопроса о кандидатуре шведского принца Карла Филиппа, то в конце февраля 1613 г. речь шла уже об избрании православного человека, тогда как иноземные принцы отвергались из-за их «неправды и крестного преступления»[1133]. Что же случилось за эти месяцы? По-видимому, решающее воздействие на выбор Романова оказало вмешательство вооруженных казаков (численность которых в Москве в тот момент превышала численность дворян-ополченцев) в происходившее на Земском соборе обсуждение вопроса о выборе нового царя[1134]. Похоже, имело место что-то вроде военного переворота, и потому трудно согласиться с распространенным в свое время мнением, будто Собор 1613 г. являлся «результатом совещательного решения областных общин быть между собой в любви, в совете и в соединении»[1135]. Михаила Федоровича избрали не по любви, но в любом случае вопрос о легитимности нового государя можно было решить только с помощью Земского собора, приобретавшего большое значение. Можно полагать, что за «“всей землей” осталось право после смерти нового государя выбрать на государство кандидата, не обязательно связанного с родом Романовых. Появилась догадка о том, что государство выше государя, а у государя есть долг не только перед Богом, но и перед “землей”, обществом»[1136].

Вопрос о мобилизации финансов, необходимых для построения армии нового типа и о связанных со сбором денег переговорах власти и общества, встал по-настоящему лишь при Романовых, чему способствовал ряд обстоятельств. Во-первых, к тому времени зарубежный опыт показал преимущества наемных армий. Во-вторых, Скопиным-Шуйским уже предпринималась попытка использования наемников. В-третьих, имевшие место в Смутные времена случаи «народной мобилизации» финансов и организации армии снизу показали, что общество способно помогать в этих вопросах государству, а значит, с ним имеет смысл договариваться. Еще до прибытия в Москву Михаил Федорович обратился к народу (от митрополита Ростовского и архиепископов до «московского государства всех чинов» людей) с просьбой «приговор учинить: чем нам ратных людей жаловать, и свои обиходы полнить, и бедных служилых людей чем кормить и поить, и ружным и оброчникам на жалованье деньги и хлебные запасы всякие давать»[1137]. Суть того, что именно надо решать на Соборе, была продемонстрирована этой просьбой столь явно, как никогда раньше. Причем поскольку госаппарат был совершенно разрушен во время Смуты, Михаил Федорович в апреле 1613 г. просил Собор решать даже вопрос с наведением порядка на дорогах и пресечением преступности[1138]. Представительный орган фактически начинал подменять собой власть исполнительную, как во Франции времен Столетней войны и в Англии эпохи революции. Более того, в Смуту не только ослабло Государство, но и усилилась Земля. «Местные активисты» (типа Кузьмы Минина), которые в иной ситуации были бы задавлены Центром, при отсутствии такового взяли на себя оргработу. Где-то это дело шло лучше, где-то хуже, но, как бы то ни было, военный успех народных ополчений показал, что реальный опыт самоорганизации появился[1139]. Из него не могла вырасти демократия даже при удачно складывавшихся обстоятельствах, но то, что реанимированная монархия способна была при отсутствии госаппарата опираться на опытных «местных активистов», – это факт[1140].

Таким образом, при Романовых вопрос о Земских соборах встал в полный рост, как и в западных странах. Причем увеличивалась доля реально избиравшихся на местах делегатов[1141]. При отсутствии эффективной бюрократии решение целого ряда конкретных организационно-финансовых вопросов в большей степени, чем раньше, стало зависеть от представителей регионов. Думается, что главным в работе Земских соборов были не бюрократизация и не представительство, а характер задач, которые соборам необходимо было решить. Если решение лучше удавалось осуществить «аппаратными методами», собор бюрократизировался. Если же государство проваливалось, то приходилось прибегать к помощи общества и соборы становились в известной степени органами представительства. Сразу после завершения Смуты соборы собирались интенсивно, и каждый год (1614–1618 гг.) с населения взимали пятинные деньги для жалованья ратным людям[1142][1143]. Поместная система вознаграждения за службу землей работала все хуже. Ратные люди жаловались, что «без жалования де им никак на государеву службу под Смоленск и на Сиверу идти немочно»[1144]. Поэтому осенью 1621 г., как только назрела новая война с Польшей, собрался собор, на котором выборные люди обещали поддержать государя[1145]. Постепенно с помощью налогов и добровольных пожертвований (запросных денег) армия окрепла и обзавелась даже иностранными наемниками[1146]. По мере укрепления власти, а также в связи с некоторой «разрядкой международной напряженности» потребность в соборах снизилась, и после 1622 г. о них десять лет ничего не было слышно[1147], но затем по причине войны с поляками их вновь стали собирать[1148]. Отношение народа к выборам было в разных местах различно и определялось, по-видимому, множеством конкретных обстоятельств. В Новгороде, скажем, при выборах на Собор 1648 г. случались нешуточные «баталии» с угрозами, побоями, жалобами. А в Рязани бирючи тщетно надрывались, информируя дворян и детей боярских о «демократии»: те оставались пассивны[1149]. В годы Первой русской революции, когда многие активно вспоминали историю народного представительства на Руси, один из публицистов четко выразил суть этого явления. «Созвание Земских соборов объясняется исключительно бессилием в областях центральной власти, не располагавшей достаточным количеством органов управления на местах. При таких условиях ей приходилось обращаться к содействию местных элементов, которые не только без обременения царской казны могли гарантировать безопасность, суд и расправу на местах, но и давали возможность центральному правительству регулировать правильное поступление податей»[1150].

Любопытно, что даже формулировки причин, по которым созывались соборы разных лет, отражают эволюцию реальной роли этого института. Если в 1613 г. собор учреждал новую династию на троне и выборные люди приглашались для земского большого дела «на договор», то в 1616 г. – только «на совет», а в 1619 г. – для осведомления правительства о местных нуждах и подачи челобитий[1151]. Однако подобная эволюция не означает, что соборы стали лишь жалкими просителями. По всей видимости, ключевым моментом, определявшим их роль, было столкновение разных групп интересов, пытавшихся перевалить друг на друга тяготы финансового бремени, связанного с войной. Следя за возникавшей на соборах полемикой, власть получала косвенным образом информацию о состоянии дел на местах и о скрытых резервах (которую в отсутствие бюрократии, прессы, статистики и опросов населения получить иным способом было невозможно), а также готовила решения, по мере сил учитывавшие реальное положение. К примеру, на Земском соборе 1642 г. обращало на себя внимание выступление нижегородских и муромских дворян и детей боярских, представлявшее собой универсальный донос на всех «жирных котов». «Ведя речь о том, с кого можно было бы требовать ратных людей и денег на военное дело, они прежде всего указывают на бояр и ближних людей, “пожалованных… государским жалованием против их чести” и государевой службы. Затем называются дьяки и подьячие, которые помимо государева жалования разбогатели “многим богатством и неправедным своим мздоимством”, накупили вотчины и построили палаты каменные, “такие, что неудобьсказемыя”. Далее говорится о церковных землевладельцах, о городовых дворянах, которые “писались по московскому списку” и “будучи в твоих государевых городах у… государевых дел, отяжелели и обогатели большим богатством”, о дворцовых людях, которые нажили “великие пожитки”, а полковые службы не служат»[1152]. В наказе представителям владимирского дворянства отмечено, что они должны бороться за права избирателей: «о всяких делах и обидах говорить»[1153]. Власть ждала от Церкви, что она поделится своими «келейными деньгами» с казной, а от купцов – что они перестанут скрывать доходы от налогообложения[1154], и подобные доносы на соборах, сталкивающие лбом разные группы интересов, возможно, способствовали росту платежей в ситуации, когда не имелось иных способов осуществления эффективного фискального администрирования.

Со временем, впрочем, это администрирование стало более эффективным, и «соборы по делам внешней политики для войн прекращаются»[1155]. Конечно, в XVII в. царь продолжал советоваться с Думой и учитывал мнение патриарха, чье благословение придавало его решениям необходимый нравственный авторитет. Государь действовал в рамках сложившейся традиции[1156]. Однако бюрократизация государственной деятельности постепенно устраняла потребность в таких сложных механизмах принятия решений, как созыв соборов.

В целом эпоха «соборного парламентаризма» на Руси продлилась недолго. Немногим более ста лет. При Алексее Михайловиче «согласие соборов на почти уже принятое центральным правительством решение являлось почти предрешенным. При таких условиях незачем было устраивать выборы по всей стране, достаточно было собрать первых попавшихся под руку жителей Москвы и из этой неорганизованной толпы образовать Земский собор. Так и поступили в конце XVII в. после смерти Федора Алексеевича. Отсюда был, конечно, один шаг до полной отмены Земских соборов, что и было сделано царем Петром I»[1157]. Выходило так, что «народное представительство являлось ненужной помехой полицейско-бюрократическому государству, и оно отмело его от себя как лишний балласт»[1158].

Но через сто с небольшим лет после Петра российский деспотизм стал вызывать все большее отторжение и сформировал тоску по альтернативе. Эту альтернативу стали искать, в частности, в XVII в. Славянофилы (особенно Константин Аксаков) мифологизировали роль Земских соборов, утверждая, с одной стороны, будто они были истинно представительными органами, отражавшими мнение всех сословий и всех концов России, а с другой – что они были не более чем выразителями мнений, которые государь может принять или не принять[1159]. Мол, «Государь, как поступить, это от тебя зависит, а наша мысль такова»[1160]. «Правительству – сила власти, Земле – сила мнения»[1161]. Такая мифологизация старой Руси была важна для славянофилов, поскольку помогала формированию нового политического сообщества в XIX в. Она сплачивала разные группы вокруг патриархальной идеи, которая противопоставлялась идеям западников[1162]. Но на самом деле весьма спорно как то, что Земские соборы были истинно представительными органами, так и то, что их собирали лишь для выслушивания доносящихся из глубинки мнений. Представительность соборов была совершенно несопоставима с представительством нынешних парламентов, но значение некоторых из них явно не ограничивалось высказыванием мнений. «В начале XVII в. Михаил Федорович не раз обращался к соборам с просьбой “дать денег” и затем собирал определенное собором вспоможение, ссылаясь на его приговор. Это выходит за пределы простого совещания»[1163]. Сбор налогов требовал конкретных договоренностей с влиятельными фигурами, без которых трудно было ожидать успехов при осуществлении фискальной политики в условиях разрушенного Смутой госаппарата. Реальные соборы представляли собой скорее пространство, где шла острая политическая схватка и достигались компромиссы, чем славянофильскую идиллию восторженного слияния монархии с народом[1164]. Подобная идиллия, согласно которой в нашем обществе нет борьбы групп интересов, а есть лишь стремление монарха реализовывать единый интерес всего общества, существовала лишь в головах теоретиков, но не в реальной жизни.

Иного рода мифологизация соборов была предпринята в советской науке 1950-х гг. Академик Михаил Тихомиров выводил их появление из существовавшей «в XVI в. прочной традиции сословного представительства», а в доказательство наличия этой традиции привел даже события XV в., когда Иван III перед походом на Новгород советовался с князьями, боярами и епископами[1165]. Любой монарх, кроме безумного, всегда держит совет с приближенными, и трудно понять, почему это нам что-то говорит о представительстве. Возможно, статья Тихомирова просто являлась отражением патриотического культа, сложившегося в поздние сталинские времена: наши традиции, мол, не хуже любых «ваших» традиций.

В наше время Земские соборы вызывают скорее скептические оценки, чем восторженные. В значительной мере они основаны на «западнической» привычке считать Московию тиранией, возникшей под воздействием записок иностранных путешественников по Руси, в которых часто давались далеко не восторженные «политологические» оценки «московитской» системы правления. Впрочем, если не валить все мемуары в кучу, а попробовать в них разобраться, тираническая власть будет выглядеть не столь однозначной. Можно понять «русофобскую» позицию императорского посла Сигизмунда Герберштейна, посетившего Московию в первой половине XVI в. Чуть раньше, в 1519 г., ему лично довелось успешно защищать сословные права в Штирии перед Карлом V[1166]. На фоне германских ландтагов и особенно рейхстага права московитов казались послу ничтожными. Но возможно, если бы он приехал на Русь из Кастилии, где Карл V как раз подавил восстание коммунерос, или из Франции веком позже, когда «накрылись медным тазом» Генеральные штаты, контраст между Востоком и Западом не выглядел бы столь сильным. С размышлениями о внутреннем строе русских Адама Олеария, посетившего Россию при правлении Михаила Романова, – другая проблема. Автор отмечал, что управление здесь должно считаться находящимся в близком родстве с тираническим. Государь один управляет страной, а подданные – от князей до простонародья – являются его холопами. В общем, Олеарий демонстрирует стандартный набор претензий. Но, переходя от наблюдений к «политологии», путешественник вдруг отмечает, что общее отличие закономерного правления от тиранического состоит в том, что в первом соблюдается благополучие подданных, а во втором – личная выгода государя[1167]. Но если так, то можно ли сказать, что современник нашего Михаила Федоровича Карл I Стюарт соблюдал благополучие народа, и не за это ли благодарные подданные отправили его на плаху? Можно ли сказать, что именно благополучие подданных ставили во главу угла кардинал Мазарини и Никола Фуке, известные большими масштабами коррупции? Можно ли сказать, что державы, участвовавшие в Тридцатилетней войне (а она шла на Западе как раз в то время, когда Олеарий путешествовал по Востоку), действовали в интересах народов и, в частности, ради этого перебили до трети населения германских земель? Много вопросов вызывает «политология» Олеария, если в нее внимательно вчитаться. Тем более что чуть дальше в своем тексте он вдруг замечает, сколь многое у русских за последнее время переменилось: государь стал благочестивым и как отец родной стремится не допустить бедности ни одного своего крестьянина, раздавая пособия страждущим в случае неурожая[1168]. Видимо, тирания при благословенном правлении Романовых рассосалась и осуждения достойны были лишь годы царствования Ивана Грозного да, может быть, Смутные времена? Нетрудно догадаться, почему путешественник предпочел писать плохо о прошлом и восторженно о том времени, когда ему лично надо было иметь дело с русскими. Но, догадавшись, стоит, наверное, проявить некоторый скепсис в отношении путаной «политологии» путешественников.

Краткий срок существования Земских соборов может вызвать представление о том, что этот институт был на Руси неким случайным элементом, которым по большому счету вообще можно пренебречь. Однако на самом деле его быстрая смерть является признаком не застойного существования Руси, а, напротив, ускорения движения. Если к системе представительства наша страна перешла с большим отставанием от западных стран, то к абсолютизму – с гораздо меньшим. И в полном соответствии со сложившейся в абсолютистских государствах практикой Петр представительство ликвидировал. Царь стал вытряхивать из своего народа деньги, опираясь на бюрократию, подкрепленную армией, и не советуясь с теми, кто в новых условиях потерял способность содействовать концентрации ресурсов в государевой казне. Еще один скептический выпад по адресу соборов – их бессилие и соглашательство. Некоторые авторы жестко разделяют Запад и Россию, уверяя, например, будто в большинстве раннемодерных государств власть была разделена между разными группами – религиозными (Церковь), экономическими (города), политическими (сословия) – и все они представляли свои интересы в парламентах, тогда как в Московии интересы представлены не были, а на ассамблеях военная элита лишь консультировалась с «нижними чинами»[1169]. Думается, что размышлять подобным образом – значит впадать в анахронизм. Если подходить к соборам по меркам современного парламентаризма, то они, конечно, могут вызвать лишь скепсис. Любые органы сословного представительства в Европе, как отмечалось выше, не были похожи на современные парламенты. Но они делали именно то, что требовалось от них в раннемодерную эпоху. Не всегда мы имеем сведения о дискуссиях, которые велись на соборах, но в том случае, когда имеем, можно видеть, что обсуждения бывали обстоятельными, как, например, на Соборе 1642 г., решавшем вопрос, следует ли воевать за Азов[1170].

Логичнее было бы разграничивать парламенты не на правильные и неправильные, а на сильные и слабые. Скажем, сильными были английский парламент и польский сейм, которые действительно ограничивали возможность монархов аккумулировать финансовые ресурсы. Как остроумно заметил Стендаль, «в Париже надо нравиться женщинам, в Лондоне и в Польше – избирателям»[1171]. Слабыми были французские Генеральные штаты, кастильские кортесы и российские Земские соборы. Они исчезли с политической сцены, поскольку сила оказалась на стороне абсолютизма, не нуждавшегося в сословном представительстве. Можно заметить, кстати, что не существует прямой связи между силой парламента и успешным ходом модернизации. Ограничение власти монарха в Англии способствовало развитию страны, тогда как гипертрофированная роль сейма привела к утрате Польшей способности защищаться и к разделу государства между соседями. Абсолютизм во Франции не помешал этой стране быстро устремиться в погоню за Англией в ходе догоняющей модернизации XIX в., а вот абсолютизм в России эту догоняющую модернизацию надолго застопорил. Так что развитие на деле зависит от целого ряда факторов, а не от раннего появления органов сословного представительства. Более того, как справедливо отмечает Михаил Кром, «если уж сравнивать представительные учреждения в разных странах Европы, то ни в коем случае не следует ограничиваться двумя-тремя общеизвестными примерами, вроде английского парламента, французских Генеральных штатов или польского сейма. Реальная картина была намного богаче и разнообразнее. На этом фоне московские соборы отнюдь не выглядят каким-то экзотическим явлением, обнаруживая уже на ранней стадии своего развития ряд характерных “фамильных” черт. Нет ничего удивительного в том, что соборы в течение примерно полувека ограничивались совещательной функцией: точно так же обстояло дело и с “новорожденными” парламентами, кортесами, штатами и т.д. в других странах (но только в более ранние столетия). <…> Важно также правильно понимать природу представительства в изучаемую эпоху. Избирательная система формировалась медленно и по нашим меркам была весьма далека от идеала. Даже применительно к английскому парламенту XVI в. исследователи говорят не об “элекции” (конкурентных выборах), а о “селекции” – отборе подходящих кандидатов»[1172]. Подобные же кандидаты были в XVII в. и в России. Трудно назвать это неевропейской чертой или проявлением восточного деспотизма[1173].

Иногда исследователи отказываются считать Земские соборы парламентами и органами сословного представительства, поскольку они представляли скорее отдельные русские земли, чем сословия[1174]. Можно согласиться с тем, что сословия они не представляли, поскольку до середины XVII в., по справедливой оценке Бориса Миронова, сословий в России не было[1175]. Но, представляя земли, делегаты обсуждали с московской властью примерно те же вопросы, которые обсуждали оформленные в сословия зарубежные парламентарии. Для определения сути Земских соборов как института принципиально важно именно это. Собор, парламент, штаты, кортесы, сейм – места торга за ресурсы, определения реальной возможности их мобилизации и в редких случаях участия в избрании государя.