Наиболее специфичной была ситуация в Германии, где отношения между властью и обществом складывались на двух уровнях – имперском и княжеском. Причем совершенно по-разному. Императору противостоял сильный рейхстаг, который способен был перекрыть ему денежный поток. Курфюрсты и князья стремились к сохранению независимости, а среднее и мелкое дворянство обычно составляло их клиентелу и не имело своей политической позиции. Бóльшая часть бюргерства, которая могла бы оказать поддержку императору, также находилась в зависимости от князей. Существовали, правда, имперские и «вольные» города, но они получили представительство на рейхстагах лишь в конце XV в., право решающего голоса – только в 1582 г., а равные права с другими куриями – в 1648 г.[1067] Скажем, на заседания рейхстага 1486 г. города вообще не были приглашены, однако их обязали выплатить субсидию[1068]. Долгое время императору приходилось жить «на свои». Имперские города платили ему налоги, предоставляли займы, а иногда выплачивали крупные штрафы за нарушения законов. Особому обложению подвергались городские еврейские общины. И наконец, при визите императора в тот или иной город ему предоставлялся дар: обычно 1000 флоринов, поданных в золотой чаше. Этого всего не хватало для «нормальной императорской жизни» со всеми ее войнами, а потому примерно с середины XIII по середину XV в. земли императорского домена отдавались в заклад. Особенно усердствовал в этом деле Карл IV[1069]. Многие европейские короли жили тогда не по средствам и влезали в большие долги, но, наверное, императорское поведение в этом плане было особо безответственно. С одной стороны, давили ограничения рейхстага, более сильные, чем ограничения французских Генеральных штатов или кастильских кортесов, а с другой – выборность императоров означала, что имперский домен не является вотчиной данной династии и может впоследствии уйти из ее рук. Стоило ли в таких условиях беречь земли и ограничивать себя в тратах? «Промотавшийся» Карл IV принадлежал к династии Люксембургов, а когда императорами стали Габсбурги, выяснилось, что закладывать уже нечего. Деньги кончились как раз к тому моменту, когда победила огнестрельная революция и потребность в деньгах резко возросла. Если Карл IV в середине XIV в. имел за счет всех своих манипуляций более 160 000 флоринов в год, то Фридрих III в середине XV в. – лишь порядка 2000–5 000. Имперские князья в это время собирали в свою казну около 30 000 флоринов, а иногда до 100 000. Что же касается других европейских государств (включая Венецию и Милан), то они имели от 300 000 до 900 000 флоринов в год[1070]. Положение императора на этом фоне было просто катастрофическим. В XV в. ему ничего другого не оставалось, кроме как постоянно торговаться с рейхстагом по вопросам денег. Проекты имперских налогов бесконечно ставились на обсуждение и раз за разом проваливались. Император уверял строптивых курфюрстов, что деньги нужны на подавление гуситского мятежа и на отражение турецкой угрозы. Но только в рейхстаге 1486 г. он впервые получил поддержку, и лишь в 1495 г. был введен так называемый общий пфенниг – налог, который должны были платить все жители империи, достигшие четырнадцатилетнего возраста. «Счастье», однако, было недолгим. Налог собирали четыре года, а в 1500 г. отменили[1071]. Ощущение внешней угрозы в Германии было, наверное, не столь сильным, как в Кастилии времен Реконкисты или во Франции времен Столетней войны.

Таким образом, рейхстаг был, наверное, самым сильным представительным органом в Европе. Но внутри Германии ситуация развивалась совершенно иначе, чем на имперском уровне. Князья стали вести переговоры в ландтагах о финансовой поддержке с XIII в. Германские государи жили обычно со своего домена, а кроме того, использовали различные дополнительные доходы, предоставленные им «географией». Скажем, на Рейне велики были поступления от таможенных пошлин, тогда как в Саксонии, Баварии и Тироле – от добычи полезных ископаемых (особенно серебра). Но, помимо обычных доходов, князья стремились получить средства на экстраординарные нужды. В этом случае они должны были договариваться с сословиями. Подобная поддержка все чаще требовалась князьям в XIV–XV вв., а в XVI столетии торг в ландтаге о субсидиях стал обычным делом. Скажем, в Нижней Баварии, как и во многих других землях, переговоры с сословиями проходили в среднем раз в десять лет. В некоторых других землях чаще. Например, в Верхней Баварии – раз в пять лет[1072]. Ко второй половине XV в. общее налогообложение и более-менее регулярные собрания сословий имели место в Австрии, Саксонии, Юлихе, Силезии, Бранденбурге, Мекленбурге. Эти органы создавались государями как инструменты для получения налогов, но не как институты постоянного представительства земель и их обитателей[1073].

Естественно, за поддержку сословия требовали от государя определенных льгот. В 1302 г. баварское дворянство за установление налога на скот впервые приобрело себе две привилегии: свободу от произвольных податей и право вооруженного сопротивления при нарушении этой свободы. Мекленбургское дворянство приняло на себя долги своего сюзерена (в 1276 и 1285 гг.) и получило судебные права по отношению к крепостным. В XIV столетии ландтаги из собраний дворянства стали собраниями трех (а где-то и четырех) сословий. Богатеющие города превратились в «коллективных баронов» и все чаще стали посылать своих представителей на сеймы. Эти представители обычно не избирались бюргерством, а назначались городскими властями. Например, в Мюнхене депутатами были обычно бургомистр и несколько городских советников[1074].

Ландтаги могли иногда исполнять функции Верховного суда, но со временем они перешли к специальным судебным органам. Законодательные функции ландтагов зависели от того, какой конкретно закон принимался. Согласие сословий требовалось обычно лишь тогда, когда закон регулировал их имущественные права или вводил финансовые повинности. По большому счету все определялось соотношением сил, а не устоявшимися нормами: «Был государь силен – он законодательствовал как хотел, без всякого содействия со стороны сословий, были сильны сословия – и без их воли не могло состояться даже самое ничтожное постановление»[1075]. Поскольку немецкие региональные государи, как правило, не были столь сильны, как французский король, значение ландтагов до поры до времени было больше, чем значение Генеральных штатов. А самой главной роль сословий была в том случае, если династия пресекалась и требовалось избрать нового государя. В обычной ситуации мнением депутатов монарх мог интересоваться по широкому кругу вопросов – от торговой политики до объявления войны и заключения мира. Но реально это были все те же финансовые дела: если, скажем, ландтаг давал согласие на войну, он автоматически должен был утвердить налоги, с помощью которых она велась. Так обстояло дело в Гессене, где еще в XV в. финансовая система строилась на доходах князя с домена и с соляных шахт. Но как только в первой половине XVI в. понадобилось вести войны, резко возрос госдолг. Когда он в десять раз превысил доходы казны, сословия разрешили ввести налог на имущество. Можно сказать, что германская фискальная система, в отличие от испанской и французской, в это время была еще слаборазвитой. Лишь в конце XVI – начале XVII столетия немцы, по оценке экономических историков, догнали своих западных соседей в деле выжимания ресурсов из населения[1076].

Резко возросла роль ландтагов в эпоху Тридцатилетней войны. С одной стороны, легитимность некоторых государей оказалась под вопросом в связи с их религиозной ориентацией и они нуждались в поддержке сословий. С другой – война усилила потребность в ресурсах. Важнейшей причиной войны был конфликт императора Рудольфа с чешским сеймом, требовавшим религиозных свобод в обмен на деньги. Император вынужден был в конечном счете пойти на уступки, что, правда, не остановило сползания к войне. У Рудольфа было множество проблем, и он не мог повсюду иметь конфликты. Одной из проблем стало противостояние с братом Матвеем. Тот для борьбы за имперскую корону привлекал на свою сторону протестантов из австрийских и моравских сословий, что объективно повышало их политическую роль и создавало возможность навязывать Матвею свою позицию[1077]. «Австрийские депутаты говорили языком, который показался бы необычным даже в лондонском парламенте», – заметил Фридрих Шиллер в своей «Тридцатилетней войне»[1078]. Похожую позицию занимали «чины» в ландтагах Крайны, Штирии и Каринтии[1079].

После Рудольфа и Матвея императором стал Фердинанд II, но в Праге депутаты сейма отказали ему в праве быть чешским королем. Общий религиозный и политический раскол в Германии привел к тому, что сейм получил возможность выбирать того короля, который лучше учтет интересы чешских сословий. До начала войны император не имел сил, чтобы продавить собственную кандидатуру. В 1619 г. его объявили «врагом чешской религии и свободы, <…> на этом основании Фердинанда лишили всех прав на чешскую корону и незамедлительно приступили к новым выборам»[1080]. Избран был пфальцский курфюрст Фридрих, после чего война стала неизбежной. После нее права ландтагов повсеместно стали сокращаться, что было связано с формированием постоянных армий и постоянных налогов. Страшные разрушения, понесенные немецкими землями во время этой войны, вынудили депутатов профинансировать укрепление вооруженных сил. А когда в руках монархов оказалась постоянная и только им подотчетная армия, сословия уже не могли соперничать с ними в могуществе. Государи способны были заставить своих подданных платить[1081]. Мария Терезия в XVIII в. просто писала ландтагу Крайны: «Корона приказывает вам одобрить эту сумму добровольно». А галицийским полякам она объясняла, что депутаты не должны спрашивать, нужно ли давать деньги монарху, а сразу думать о том, где их взять[1082]. В Баварии же после 1669 г. ландтаг вообще перестали собирать. В Бранденбурге и Пруссии он к 1683 г. потерял всякую власть, когда силой было сломлено сопротивление кёнигсбергского бюргерства, а юнкерство фактически освобождено от налогов и пошло на военную службу короля[1083].

Серьезные шансы создать сильную систему представительства имела Венгрия, но это не удалось из-за вмешательства внешних сил. Венгерский сейм 1351 г., собранный королем Людовиком Анжуйским, обеспечил компромисс между монархом и дворянством, являвшимся основой армии. Людовик, который много воевал, укрепил власть помещиков над крестьянством и тем самым укрепил войско, необходимое ему для проведения постоянных операций. После этого других сеймов ему не понадобилось. Дворянство спокойно обходилось без парламентаризма. А торговаться с городами о налогах не требовалось, поскольку венгерское бюргерство было небогатым, но зато золотые прииски давали королю значительный доход[1084]. Положение стало меняться лишь после того, как новый монарх Сигизмунд Люксембург потерпел поражение от надвигавшихся на Венгрию с востока турок и озаботился проблемой трансформации армии. В этой ситуации ему понадобилось вновь собирать сейм, расширять представительство и обсуждать животрепещущие военные вопросы. Если сильный король Людовик мог игнорировать общество, то слабый Сигизмунд нуждался в его поддержке[1085]. Пресбургский сейм 1435 г. реформировал армию[1086]. Но максимальной силы венгерский парламент достиг, когда в очередной раз пресеклась правящая династия, возникла неопределенность с новым монархом и сейм взял на себя функции определения механизма правления. Он даже избрал нового короля Матиаша Корвина. Вновь подтвердилась та истина, что при слабом короле или тем более бескоролевье представительный орган может стать реальным органом власти за неимением прочих[1087]. Весьма характерно, что в конце XV в. именно парламент полностью запретил крестьянам уход от своих хозяев[1088], поскольку он представлял интересы дворянства, заинтересованного в крепостном праве. Дворянство стало сильным и влиятельным. Никогда раньше сеймы не собирались так часто. Но у дела был печальный конец. Внутренние конфликты привели враждующие группы дворянства к ориентации на сильных соседей – Габсбургов и Османов. В известном смысле венгерская история походила на описанный выше генуэзский парадокс. И хотя венгры мужественно сражались с турками при Мохаче (1526 г.), после поражения восточная часть страны ушла под османский «восточный деспотизм», а западная – под габсбургский абсолютизм.

Но то, что не удалось реализовать в Венгрии, реализовалось в Польше. Сейм, возникший в сравнении с западными странами довольно поздно, оказался сильным институтом, вставшим практически вровень с монархом. Началось все с того, что в 1455 г. король Казимир Ягеллончик созвал светскую и духовную аристократию для совещания о ведении войны. Вóйны к тому времени велись в основном посполитым рушением, но участники совещания предложили опираться на наемное войско. Для этого понадобилось, естественно, собрать налоги. Сама по себе аристократия не смогла наложить подати на страну и вынесла этот вопрос на решение региональных сеймиков. Когда же война приняла неблагоприятный для Польши оборот, король стал обдумывать дальнейшие действия с выборными от шляхты лицами. Это решение стало следствием долгой политической борьбы, которую Казимир вел с аристократией. Обе конфликтующие стороны были заинтересованы в поддержке шляхты, и ее роль стала возрастать. Король лично объезжал разные регионы Польши, обсуждал положение дел со шляхтичами и, наконец, пришел к выводу о необходимости собрать представителей областей на «вальный сейм», который, правда, не отменил значения региональных сеймиков[1089].

Новый внутриполитический кризис возник в начале XVI в. при короле Александре, который вынужден был пойти на серьезные уступки аристократическому сенату, созданному на базе королевского совета. Фактически слабый король передал ему власть. И для того чтобы хоть как-то исправить ситуацию, монарх затем вынужден был вновь, как и Казимир Ягеллончик, заключить союз со шляхтой. В 1505 г. сейм, собравшийся в Радоме, принял знаменитую конституцию (так в Польше называли все законы сейма) «Ничего нового» (Nihil novi). Это означало, что всякие новые законы могут приниматься только сеймом, т.е. сообща королем, сенаторами и земскими депутатами. Таким образом, относительное равновесие политических сил привело в Польше к возникновению компромисса, выразившегося в создании сейма и в дальнейшем повышении его роли[1090]. Тогда же закрепилась практика избрания короля на сеймах, где доминировала шляхта. Поначалу речь шла лишь об избрании из числа членов правящей фамилии Ягеллонов, но, когда династия пресеклась в 1570-х гг., роль сейма как вершителя судеб страны возросла еще больше. Естественно, подобный парламентаризм серьезно повлиял и на установление крепостного права, в котором шляхта была сильно заинтересована[1091].

Роль шляхты возросла еще и в связи с тем, что в польском сейме города оказались вообще не представлены. Специфическое положение бюргерства определялось, с одной стороны, тем, что города были населены в основном немцами и представляли собой иноземные островки в массе местного населения, а с другой – тем, что они получили от короля самоуправление, основанное на магдебургском праве, и освобождение от налогов: таким образом, у горожан просто не было интереса участвовать в политической жизни страны. Сейм оказался односословным (высшее духовенство получило представительство в сенате), и шляхта стала постепенно расширять свои права. Во-первых, это выразилось в своеобразном фритредерстве, при котором помещики беспошлинно продавали за границу сельскохозяйственную продукцию, а иностранные купцы получали привилегии, способствовавшие завозу в Польшу разнообразных иноземных товаров. Во-вторых, шляхта, заинтересованная в максимизации вывоза зерна, смогла не только прикрепить крестьян к земле, но и фактически лишить их покровительства закона. В-третьих, только шляхтич теперь мог занимать высшие духовные должности[1092]. Но, развиваясь подобным образом, сейм подорвал в конечном счете не только чужие позиции, но и собственные. Благодаря правилу liberum veto работа сейма могла быть парализована, если кто-то из депутатов считал свои права ущемленными, а потому реальная практическая работа перешла на уровень региональных сеймиков. Польский сейм, по словам Руссо, отличался в итоге удивительной особенностью: ничто над ним не господствовало, но ничто ему и не повиновалось[1093].

Шляхта гордилась своими свободами. Например, в королевских привилеях времен Ливонской войны подчеркивалась большая роль польско-литовских свобод в сравнении с московской тиранией. Про перебежчиков, ушедших со службы Ивану Грозному и перебравшихся в Великое княжество Литовское, говорилось, что такой человек «слышачи о волностях и свободах в панствах наших, выехал»[1094]. Но свободы эти были именно шляхетскими. Обратной их стороной было положение крестьянства, сходное с тем, что сложилось в «московской деспотии». В отличие от Англии, где свободы способствовали общему развитию, сильный польский парламент не мог сделать сильной всю страну.

Специфика польского государственного устройства отразилась на специфике налогообложения. Скорее, не король облагал страну, а «страна», не желавшая раскошеливаться, облагала короля. Дело в том, что после пресечения династии Пястов королевский домен был «национализирован». В середине XVI в. сейм обложил его специальным налогом (для защиты от татарских набегов), который назывался kwarta, но в реальности составлял одну пятую королевского дохода. Денег этих, увы, хватало лишь на наем 1500–2000 солдат. Король Зигмунд I хотел обложить серьезным налогом страну, но поддержки от шляхты в этом деле не получил. Со времен Кошицких привилеев в Польше существовал поземельный налог, но он распространялся лишь на крестьянские земли (давал казне меньше, чем налог с продаж алкогольных напитков). То есть и здесь бремя возлагалось не на тех, кто доминировал в польской парламентской системе. Налог этот не был постоянным и каждый раз утверждался региональными сеймиками, а с 1492 г. – сеймом. Попытка сделать его постоянным обернулась при Зигмунде III восстанием шляхты, поскольку, естественно, ее доходы могли сократиться в том случае, если государство начинало брать слишком много с крепостных. В итоге снова «обчистили» короля: к XVII в. kwarta достигла 40% доходов, получаемых с домена. С 1498 г. существовал в Польше еще и подушный налог, но предельно персонализированный: ставки различались для 189 различных групп. Подобная финансовая система не могла обеспечить нормальной обороноспособности страны. В Литве, дававшей около 20% совокупного дохода Речи Посполитой, сложилась похожая картина. Неудивительно, что уже в XVII в. страна столкнулась с серьезными военными провалами, а в XVIII столетии потеряла свою независимость[1095].