Кабинет триста двенадцать оказался не кабинетом, а комнатой для слушаний, голой, без единой личной вещи, какие бывают только в тех помещениях, где допрашивают людей.

Стол, три стула, графин с водой и поднос со стаканами, окно с решеткой во двор, портрет директора на стене. Ровный и белый свет от люминесцентных трубок, не оставляющий теней. Под таким неуютно любому, кто сидит не за столом, а перед ним.

Харрис уже ждал меня за столом. Лет пятидесяти, сухой, прямой, в темном костюме без единой складки, с лицом человека, которого ничто не радует и ничто не злит. Перед ним лежала папка, блокнот, остро отточенный карандаш и магнитофон «Ампекс» с заправленной лентой.

Томпсон со мной не пришел и прийти не мог, это было не то слушание, где руководитель мог сесть рядом заступиться за сотрудника. Это слушание один на один.

— Садитесь, агент Митчелл. — Харрис указал на стул напротив, не подавая руки. — Я включаю запись. Все, что вы скажете, будет занесено в протокол.

Он нажал клавишу. Бобины «Ампекса» тронулись, поползла лента.

— Слушание в рамках предварительного внутреннего расследования в отношении специального агента Итана Митчелла. — Голос у Харриса был ровный, без интонаций, голос человека, читающего вслух регламент. — Я инспектор Харрис, отдел профессиональной ответственности. Агент Митчелл, вам вменяется ряд нарушений служебных директив. Я зачитаю их по порядку, и по каждому вы вправе дать объяснение. Но предупреждаю сразу, объяснение мотивов не отменяет факта нарушения. Мы здесь устанавливаем, имели ли место действия, а не то, были ли у вас на них благие основания.

Я впервые услышал, в чем именно меня обвиняют. До этой минуты в уведомлении стояли только общие формулировки и ссылки на номера директив.

Конкретику Харрис держал при себе до слушания, чтобы я не успел подготовить ответы. Хотя я примерно представлял в чем меня обвиняют.

Он открыл папку.

— Пункт первый. Двадцать второго января вы произвели фотосъемку внутренних документов Комитета по переизбранию президента в служебном кабинете покойного сотрудника Дэниела Форреста. Без протокола изъятия, без описи, без двух свидетелей и без санкции прокурора. — Он поднял на меня глаза. — Поясните это.

— Это была оперативная необходимость, — сказал я. — Свежие следы. Документы, имеющие отношение к убийству, могли исчезнуть в любую ночь. Изъятие по полной процедуре заняло бы двое суток, и за эти двое суток кабинет мог опустеть.

— Мог, — согласился Харрис. — Но не опустел. Документы лежали на столе покойного, в запертом кабинете, внутри охраняемого здания федерального комитета. Реальной угрозы утраты не было, просто ваше желание сделать все быстрее. — Он сделал пометку, не повышая голоса. — Скорость, агент Митчелл, не входит в перечень законных оснований для обхода протокола изъятия. Иначе протокол не существовал бы вовсе.

— Если бы я ждал двое суток на оформление, я бы не нашел в той папке копий с грифом сенатской комиссии. А именно они объясняют, за что убили Форреста.

— Возможно. — Харрис не поднял головы. — Но то, что находка оказалась ценной, не делает способ ее получения законным. Преступник тоже иногда находит ценное, вскрывая чужой сейф. Идем дальше.

Спорить с ним было все равно что спорить со стеной, обитой ватой. Голос вязнет, а отдачи нет. Я понял это во время обсуждения первого же пункта и дальше отвечал короче.

— Пункт второй. В тот же день вы лично явились в аппарат сенатской комиссии по президентским кампаниям и пытались получить материалы по их свидетелю. Без координационного запроса через Министерство юстиции и сопроводительного письма юридической службы. Факт визита зафиксирован в их журнале посещений вашей подписью.

— Я уточнял, проходит ли жертва по их базе свидетелей. Это нужно было, чтобы правильно квалифицировать дело.

— Для уточнения существует письменный межведомственный запрос, — сказал Харрис. — Вы пришли сами и расписались в журнале. Теперь в журнале сенатской комиссии есть доказательство, что агент ФБР приходил к ним напрямую, минуя все каналы, через сутки после убийства их информатора. Вы понимаете, как это выглядит со стороны? Будто Бюро лезет в сенатское расследование без спроса. Это не моя оценка. Это то, как это поймет любой, кто откроет тот журнал. — Он сделал очередную пометку. — Пойдем дальше.

Он перевернул лист.

— Несанкционированные запросы финансовых данных через неофициальные каналы. Конкретно через агента в полевом офисе Майами вы четырежды за месяц поднимали вопрос о движении по счетам в банке «Каррибиен Трейд» в обход официальной процедуры запроса банковской информации. В период, когда этот самый банк фигурирует в материалах крупнейшего политического расследования в стране.

— Я расследовал убийство. Банк фигурировал в деле. Запрос данных по нему это рутина.

— Через официальный канал это и вправду рутина, — сказал Харрис. — А вот действия через личного знакомого в Майами, по дружбе, в обход регистрации запроса, четыре раза подряд это далеко не рутина, агент. Это создание неучтенного следа. Если завтра выяснится, что эти данные получены с нарушением банковской тайны, любое обвинение, построенное на них, развалится в суде, а отвечать будет Бюро. Вы не просто нарушили процедуру. Вы сделали потенциально непригодными собственные доказательства. — Он опять поставил закорючку. — Пункт четвертый.

Я уже понял стиль его работы. Зачитать, выслушать, признать факт, отметить и пойти дальше. Машина, а не следователь.

— На следующий день вы допросили свидетеля сторожа Роя Эллиса на территории, относящейся к Военно-морскому командованию. Не уведомив Следственное управление ВМФ, как того требует межведомственный протокол шестьдесят восьмого года о работе на военных объектах.

Здесь возразить было нечем и я промолчал.

— Принято, — сказал я. — Об этом я не подумал в тот момент.

Харрис впервые чуть поднял бровь, то ли удивился прямому признанию, то ли отметил его для протокола.

— Спасибо за честность, — сказал он ровно и сделал запись в бумаге. — Теперь пятый пункт.

Он положил ладонь на отдельный лист, единственный, содержание которого он зачитал медленно по тексту, а не передал своими словами, чтобы каждое слово было записано четко.

— Агент Митчелл вступил в договоренность с журналистом газеты «Вашингтон пост» Филипом Маккеем об условиях освещения текущего расследования. Передал ему сведения, составляющие тайну следствия. Журналист ведет активное освещение дела Уотергейта. Передача произошла без санкции руководства и оформления Маккея как источника по процедуре работы с информаторами. Это прямое нарушение директивы Бюро шестьдесят два-Б о контактах с прессой в период параллельных расследований.

Он поднял глаза и впервые за все слушание посмотрел на меня прямо, долгим взглядом.

— Это самый тяжелый пункт, агент. И самый бесспорный. Статья с конфиденциальными сведениями была напечатана полумиллионным тиражом. Что вы скажете на это?

— Я использовал журналиста как оперативный инструмент, — сказал я. — Это дало результат, задержание Бернса с поличным, со шприцем, в чужой спальне. Без приманки я не взял бы исполнителя, а без этого у нас не было бы дела об убийстве Уинстона в суде.

— Без санкции, — сказал Харрис. — И без страховки. Вы поставили гражданское лицо под нож наемного убийцы на основании устной личной договоренности, не оформленной ни единой бумагой. Между вашим расчетом и трупом журналиста стояли только ваши умозрительные заключение. Если бы вы ошиблись, а такое бывает, это была бы халатность, повлекшая гибель гражданского. И тогда мы с вами не разговаривали бы здесь, а совсем в другом месте и в другом составе.

— Я не ошибся, — ответил я.

— На этот раз да. — Харрис не отвел взгляда. — Я двадцать лет в этом отделе, агент. Я разбирал дела людей, которые тоже ни разу не ошибались, пока не это в конце концов не произошло. Удача не метод расследования. — Он сделал последнюю пометку и положил карандаш. — У вас есть что добавить по существу всех пяти пунктов?

— Есть. — Я подался вперед. — Все пять пунктов имели место. Но я прошу занести в протокол, каждое из этих действий я совершил ради движения по делу о серии убийств, в котором следы вели к людям внутри федеральных структур. Я нарушал процедуры не для удобства или личной славы. Я нарушал их потому, что официальные каналы по этому делу были, как я подозреваю, скомпрометированы. Запишите это.

Харрис смотрел на меня несколько мгновений. Лицо у него не дрогнуло.

— Я занесу ваше заявление в протокол, — сказал он. — Дословно. Но я обязан сказать вам, агент, и это не угроза, а факт. То, что вы только что произнесли, при отсутствии доказательств звучит как обвинение собственного руководства в заговоре. А это не смягчает положение человека под расследованием. Это его усугубляет. Подумайте, прежде чем настаивать на этой формулировке.

Я покачал головой.

— Я настаиваю на внесении, — сказал я.

— Хорошо. — Он не стал спорить, просто записал. — Решение примет комиссия. До ее решения действует предписание, врученное вам ранее. Вы свободны, агент Митчелл.

Он выключил магнитофон. Бобины остановились.

Харрис закрыл папку, выровнял ее по краю стола и больше на меня не смотрел, я для него уже перешел из разряда живого собеседника в очередного фигуранта дела.

Я встал и пошел к двери.

— Агент Митчелл.

Я обернулся. Харрис смотрел на свою папку, не на меня.

— Я честно делаю свою работу, — сказал он. — Кто за этой работой стоит и кому она выгодна, не моего ума дело. У меня на это не хватает времени, и я этому рад. Спокойнее спится. — Он поднял глаза. — Вам бы тоже так сделать.

— Не получится, — сказал я и вышел.

В обед я вышел из здания пройтись, чтобы проветрить голову на ветру, подумать как быть дальше. Думать сейчас было о чем.

Я отправился по Пенсильвания-авеню в сторону Молла, потом свернул на Конститьюшн. Январский полдень стоял серый, низкий, тротуары в мокрой слякоти, с Потомака тянул сырой и стылый ветер.

На Конститьюшн меня нагнал человек. Не окликнул и не остановил, просто пошел рядом, в ногу со мной, как идут со старым знакомым.

Я повернул голову. Это оказался Финч. Заместитель директора по контрразведке, пятьдесят семь лет, тот самый, чьей снимок лежал у меня во внутреннем кармане.

Темно-серое пальто «Честерфилд» с бархатным воротником, шляпа «Стетсон», ботинки начищены до зеркала, несмотря на грязь под ногами.

Я не сбавил шаг. Финч тоже. Мы прошли молча целый квартал, два человека на прогулке, со стороны не на что и взглянуть.

— Холодно сегодня, — сказал он наконец.

Я промолчал.

— Я слышал про ваше дело. — Опять молчание. — Весьма печально, что так получилось.

Я смотрел вперед, на серую ленту Отражающего бассейна, открывшуюся между голых деревьев.

— Опасная у нас профессия, Митчелл, — сказал Финч спокойно, ровным голосом, без тени угрозы. — Я говорю о физической стороне. Люди воображают, что укрыты в кабинете, закрывшись в бумаги, попивая кофе из автомата. А на деле очень опасная. Особенно для человека, который работает один. Вдали от Вашингтона.

Он дошел до парапета над бассейном и остановился. Поглядел на воду, серую и неподвижную, с тонкой коркой льда у берегов. Не спеша снял правую перчатку.

Я остановился рядом и повернулся к нему. Он беззлобно посмотрел на меня, как человек, сообщающий прогноз погоды на завтра.

— Будьте осторожны, — сказал он. — Это все, что я хотел вам сказать.

Я смотрел ему в глаза. Он выдержал взгляд секунды три. Потом кивнул, надел перчатку обратно и пошел в сторону Конститьюшн-авеню, не оборачиваясь, ровным шагом человека, у которого все идет по плану.

Я остался у парапета. Ветер с Потомака пробирал сквозь пальто. По серой воде не пробегало ни морщинки.

* * *

По итогам расследования меня не уволили. Просто перевели из Вашингтона в другой город.

Перевод подписали через три дня. За это время я передал назначенному куратору все, что он попросил, папки, копии и описи, не сделав ни одного оперативного шага, который можно было бы зафиксировать.

Спрингфилд, штат Миссури. Районный полевой офис, три агента, глухая середина страны в тысяче миль от Вашингтона.

Звание специального агента снято «до завершения внутреннего расследования», формулировка без срока, а значит, навсегда, потому что завершать это расследование наверху было некому да и незачем. Явиться на новое место службы надо через два дня и сразу выйти на работу.

Томпсон вызвал меня в последний раз накануне отъезда.

Он стоял у окна, спиной к двери. Карандаш «Тикондерога» лежал на столе нетронутый, босс его не взял, это случилось впервые за долгое время. Когда он стучал карандашом, он был раздражен.

Когда держал его неподвижно, слушал всерьез. А когда не брал вовсе, это значило, что говорить, в сущности, не о чем.

— Дело Форреста передается Моррису, — сказал он, не оборачиваясь. — Дело Холта закрыто за недостатком оснований для ордера. Бернс и Стивенс уходят в прокуратуру как изолированный эпизод, убийство по найму, исполнитель и посредник и ни слова про организованную структуру за ними. Чисто и аккуратно. Как они любят.

— Моррис похоронит дело Форреста через три недели, — сказал я.

— Через две, я думаю. — Томпсон смотрел в окно. — Моррис человек исполнительный. Тянуть с тем, что велено закопать, он не станет.

— Скоро будет новое убийство. Замаскированное под несчастный случай. И не одно. Через неделю-другую после того, как я уеду. Они продолжат подчищать всех, кто способен вывести Уотергейт на их структуру. Пока скандал гремит на первых полосах, лучшего прикрытия им не найти.

— Знаю, — сказал Томпсон.

— Вы пока что не сможете остановить это.

Он молчал. Смотрел в окно, за которым лежал серый январский Вашингтон, голые деревья на Пенсильвания-авеню, низкое небо, неподвижный кран над недостроенным зданием Бюро через квартал.

Потом повернулся.

— Митчелл. — Он посмотрел на меня. — Все, что ты собрал за это время, никуда не пропало. Осталось у тебя в памяти. Это единственный архив, который нельзя изъять по ордеру, передать Моррису или закрыть за недостатком оснований. Они забрали папки, а это не заберут. — Он помолчал. — Запомни, Спрингфилд это не конец.

Я взял со стола папку, которую обязан забрать с собой, копию приказа о переводе, все, что мне оставили после восьми месяцев работы. Посмотрел на Томпсона.

За этот год я так и не понял до конца, на чьей он стороне. Теперь, уезжая, понимал не больше, чем в первый день.

Каждый раз, когда я докладывал ему, что-то после этого происходило. Может, утечка шла из десятка других мест, журналы, запросы и газета.

А может, и нет. Эту тайну я увозил с собой нераскрытой, и мне предстояло жить с ней дальше.

— Берегите себя, сэр, — сказал я.

— Это ты себя береги. — Он наконец взял карандаш и повертел в пальцах. — В Миссури, говорят, тоже попадаются опасные места. Смотри под ноги, когда спускаешься в подвал за углем.

Я кивнул и вышел.

В коридоре меня ждал Дэйв. Он не сказал ничего, просто протянул руку. Я пожал. Больше слов не требовалось, и мы оба это знали.

Домой я приехал затемно. В кухне горел свет, Николь не спала, ждала.

Брут встретил меня у двери, Кассия крутилась рядом, и обе собаки ходили слишком тихо, не прыгали, как обычно. Они всегда чувствовали мое состояние.

Николь стояла у плиты с кружкой давно остывшего кофе, она его держала, но не пила. Посмотрела на меня. Я ничего не сказал, она прочитала все по лицу прежде, чем я открыл рот.

Мы сели за стол, и я рассказал коротко, что случилось. Она слушала, не перебивая.

Когда я закончил, помолчала секунду, потом встала, подошла, села рядом и положила ладонь на мою руку. Она не сказала, что все будет хорошо, Николь никогда не говорила таких вещей.

Она сказала другое:

— Я могу уволиться и поехать с тобой.

Я посмотрел на нее и понял, что она говорит всерьез, не для утешения, а реально готова собрать вещи. Это и делало отказ труднее всего.

— Нет.

— Итан…

— Нет, Николь. Ты слишком долго шла к этой должности, чтобы бросить ее из-за Спрингфилда. — Я накрыл ее руку своей. — И потом, я скоро вернусь. Это не навсегда. Лучше проследи за домом.

Она смотрела на меня долго. Потом кивнула один раз. Встала и пошла собираться на ночное дежурство.

Прощались мы у двери, коротко, без лишних слов, мы оба не умели иначе и не хотели учиться. Николь села в свой «Мустанг» и уехала в темноту.

Я стоял на крыльце и смотрел вслед красным огням, пока они не растворились за поворотом.

Потом вернулся в дом. Один чемодан «Самсонайт» и портфель, взял только нужное: одежду, блокноты, «Никон» в кофре, «Смит-Вессон» в кобуре.

Все остальное оставил как было, будто и вправду собирался скоро вернуться. Брут уселся возле чемодана и не сводил с меня глаз, понимал, что хозяин уезжает надолго. Кассия металась по комнате, цокала когтями по полу, не находила себе места.

Я погасил свет в комнатах. В последний раз постоял на кухне.

На столе осталась забытая Николь кружка с холодным кофе. Я вылил его, сполоснул кружку и поставил в раковину. Вышел, заперев дверь.

«Плимут Фьюри» шел по Роут-66 в первом часу ночи, дорога пустая. Фары выхватывали мокрый асфальт, начинался редкий январский дождь, капли ползли по стеклу косыми нитями.

Я ехал молча, радио не включал. Думал о Финче у Отражающего бассейна, о Томпсоне, который сказал что Спрингфилд это не конец, о деле Форреста, которое Моррис уберет в архив, едва осядет пыль за моей машиной.

Где-то за Тайсонс-Корнером сзади послышался звук.

Сначала я решил, что в багажнике сдвинулось что-то на повороте. Потом снова услышал тихое сопение.

Затем раздался шорох и с заднего сиденья, неуклюже переваливаясь через подлокотник, на переднее перебралась Кассия. Устроилась на пассажирском сиденье, тяжело дыша, высунув язык и уставилась на дорогу с таким видом, будто сделала все абсолютно правильно.

Я посмотрел на нее, на дорогу и снова на нее.

— Ты откуда тут взялась?

Кассия тяжело дышала, свесив язык набок. Видимо, забралась в машину, пока я носил чемодан к крыльцу, и затаилась сзади.

Брут остался один дома, Николь на дежурстве до утра, самолет через три часа. Я подумал, что надо разворачиваться. Потом решил что не надо.

И поехал дальше.

Одну руку держал на руле, другой почесывал Кассию за ухом. Она прикрыла глаза и тяжело, удовлетворенно вздохнула, будто все наконец встало на места.

За окном тянулась ночная Вирджиния, дождь полз по стеклу косыми нитями, а впереди, в мокрой темноте, понемногу разгорались огни аэропорта Даллес. Спрингфилд был не концом.

Я это знал твердо. Когда-нибудь я вернусь. Просто между сегодняшней ночью и тем днем пролегла тысяча миль и неизвестно сколько времени.

Кассия спала рядом, дорога ждала нас впереди.