Из слов Чена про одного дилера вытекал понятный ход, надо идти к тем, кто торгует на том же уровне, что и бедолага Принс.

Серьезных нумизматических магазинов в Вашингтоне три. «Классическая нумизматика» Уолтера Принса на Висконсин-авеню стояла закрытой со дня его гибели. На двери висело объявление о приостановке деятельности, витрины завешены изнутри, монеты, надо думать, описаны и переданы наследникам или арестованы как часть имущества по незакрытому делу.

Оставались двое: «Херитидж Коинс» на Коннектикут-авеню и «Кэпитал Антик» в Джорджтауне.

К дилерам ездил Дэйв, мы условились об этом заранее. Я не показывался.

В прошлый раз, когда к дилеру по этому делу пришел я, вскоре его обнаружили подвешенным к потолку в собственном офисе. Повторять этот результат ни с Симом, ни с владельцем «Херитиджа» я не хотел.

Поэтому фотографию монеты и шесть снимков для опознания вез Дэйв, а я ждал его отчета в машине за углом или, как в этот раз, выслушивал по возвращении.

В «Херитидж Коинс» Дэйв ничего не нашел.

Магазин был большой, светлый, на первом этаже офисного здания на Коннектикут-авеню, с хорошими витринами и каталогами по подписке. Хозяин пожилой человек по фамилии Гринбаум.

Принса знал тридцать лет, отозвался о нем тепло, погоревал о его смерти, посетовал, что в газетах писали невнятно. Фотографию тетрадрахмы внимательно посмотрел, признал тип, селевкидская, эллинизм, хорошая рядовая монета, но сказал, что подобных за последний год не продавал.

Восточное серебро у него идет хорошо, но в основном коллекционерам по предварительному заказу, и всех таких покупателей он знает в лицо и по именам. Среди них не было никого, кто брал бы тетрадрахму за наличные с улицы.

Шесть снимков для опознания он просмотрел и не узнал ни одного лица. Тут чисто.

Визит в «Кэпитал Антик» в Джорджтауне привел к другим результатам.

Это была лавка поменьше «Херитиджа», на тихой улочке в стороне от Эм-стрит, в старом кирпичном доме с узкой витриной. Внутри антиквариат вперемешку с нумизматикой.

Старые часы, серебряные приборы, гравюры на стенах, и в дальней части, под стеклом на черном бархате, монеты. Хозяина звали Гарольд Сим.

Лет шестидесяти, сухощавый, аккуратный, в жилете поверх рубашки, очки в тонкой золотой оправе на цепочке. Из тех старых торговцев, которые помнят каждую серьезную сделку, потому что серьезных сделок у них немного и каждая это отдельное событие.

Дэйв показал ему удостоверение, потом фотографию монеты, чистый студийный снимок, аверс и реверс, с линейкой в кадре.

Сим взял снимок, поднес к свету, надел вторые очки поверх первых. Смотрел долго, очень долго. Дэйв потом говорил, что у него самого терпение кончилось раньше, чем Сим заговорил.

— Я продал такую монету, — сказал наконец Сим. — В октябре.

Дэйв устроился поудобнее.

— Расскажите подробнее.

— Селевкидская тетрадрахма, период эллинизма, второй век до нашей эры. Хорошая, подлинная, с патиной. — Сим положил снимок на прилавок, разгладил пальцем. — Я ее помню, потому что покупатель взял не одну. Он купил сразу три монеты, разных периодов. Эту тетрадрахму, римский денарий и, кажется, греческую драхму поменьше. Сказал для коллекции, собирает по эпохам.

— Когда именно в октябре?

— В середине. Я могу посмотреть в книге, у меня записано. — Сим достал из-под прилавка прошитый гроссбух, полистал и провел пальцем по строчкам. — Семнадцатое октября. Три монеты. Общая сумма восемьсот двадцать долларов. Наличными.

Дэйв записал.

— Расскажите про этого человека.

Сим прикрыл глаза, вспоминая, как это делают люди, привыкшие восстанавливать детали сделок.

— Мужчина. Лет пятидесяти пяти, может, под шестьдесят. Высокий, выше среднего. Седеющий, волосы хорошо подстрижены. Одет очень хорошо, костюм дорогой, не из универмага, пальто кашемировое. Держался уверенно, спокойно, как человек, привыкший, что его обслуживают. — Сим открыл глаза. — И говорил он с легким акцентом. Южным. Из тех мягких южных интонаций, какие остаются у образованных людей с Юга, даже если они давно живут в столице. Не грубый говор, а вот эта мягкость в гласных.

— Как платил?

— Новыми купюрами. Сотенными. — Сим чуть улыбнулся. — Я заметил, потому что они были совсем новые, хрустящие, из банковской пачки и слиплись. Он их разъединил по одной. Восемь сотен и двадцатка.

Дэйв замер на секунду. Новые купюры из банковской пачки, то же самое, что описал Принс про покупателя денария. Тот платил новыми двадцатками, этот новыми сотнями. Один способ оплаты.

Но описание было не то.

Покупатель Принса высокий седой офицер с военной выправкой и армейскими часами «Гамильтон». Олридж.

А покупатель Сима высокий, седеющий, хорошо одетый, с мягким южным акцентом, без всякого упоминания выправки. Другой человек.

Дэйв достал шесть фотографий для опознания. Разложил перед Симом на прилавке.

Стандартная методика, шесть мужчин примерно одного возраста и типа, среди них настоящие фигуранты и подобранные для фона.

— Посмотрите внимательно, мистер Сим. Не торопитесь. Есть ли здесь тот человек?

Сим надел очки поверх очков снова. Склонился над снимками.

Медленно прошел взглядом по всем шести, по одному. Затем посмотрел снова и еще раз.

Потом ткнул сухим пальцем в третий снимок.

— Похож, — сказал он. — Вот этот. Я не уверен, прошло четыре месяца, и я не из тех, кто клянется на суде. Но похож. Лоб, посадка глаз, эта седина. Очень похож.

На третьей фотографии был Холт.

Уоррен Холт. Партнер «Холт энд Дэвис». Член клуба «Космос».

Тот, кого я снял на пленку «Кодак Три-Икс» у входа в клуб, между Олриджем и человеком из Бюро. Фамилия которого всплывала в трех конторах за три месяца расследования.

Уоррен Седгвик Холт, выпускник Йеля, бывший офицер OSS, человек-тефлон с мягким южным выговором, родом, как я теперь вспомнил из его биографии, из Виргинии.

Холт покупал монеты. Он сам ходил за реквизитом.

Высокая фигура, человек, обедающий с сенаторами, не побрезговал зайти в антикварную лавку и отсчитать восемьсот долларов наличными за монеты, которые лягут в рот мертвецам.

Потому что для него, как я и думал с самого начала, это не театр для зрителей. Это был обряд, который он совершал всерьез. И детали этого обряда он не доверял курьерам.

Дэйв поблагодарил Сима, попросил его пока никому не рассказывать о визите, оставил карточку с номером и уехал. По дороге он сделал то, чего я просил, проехал мимо лавки еще раз, отметил, есть ли наблюдение, нет ли чужих машин у входа. Все чисто.

Сима надо беречь. Он теперь стал тем же, что и Принс, единственный живой человек, видевший лицо покупателя. Я не собирался повторять историю с погибшим торговцем монетами.

Когда Дэйв доложил мне все это, я долго молчал.

У меня теперь есть лицо на пленке. У меня есть человек, опознанный дилером, пусть и неуверенно.

У меня одна и та же фамилия в трех конторах. Еще есть членские взносы Форреста на офшорный счет, три места убийства, латынь, узлы, монеты и клейма. И еще покушение на лесной дороге, доказывающее, что я подошел к ним слишком близко.

Но Холт по-прежнему обедал в клубе «Космос» и пил коньяк за плотными портьерами. Против него нет ничего, что пойдет в суде.

Холт оставался тефлоном. Я думал как с ним быть, но пока ничего не решил. А вот они судя по всему, уже придумали.

Дэйв подошел ко мне в коридоре в половине восьмого утра.

Я только поднялся на этаж, еще в пальто, с портфелем, в котором лежали ночные заметки по делу Форреста. Дэйв шел навстречу, не остановился, не повернулся ко мне, а прошел мимо.

Правда сделал это вплотную и сказал тихо, на ходу, почти не разжимая губ:

— Харрис из внутренних расследований. У него на столе список. Твоя фамилия самая первая.

Я остановился у лифта. Дэйв тоже.

— Там пять пунктов обвинений, Итан. — Он чуть повернул голову, на полградуса, не больше. — Я видел корешок папки, не содержание. Больше разглядеть не смог.

Он ушел дальше по коридору, не оборачиваясь, как человек, который просто разминулся с коллегой и обронил «доброе утро».

Я дошел до кабинета, вошел и закрыл дверь. Постоял минуту, не снимая пальто.

Вот оно что. Они пошли с другой стороны. Примерно я знал, в чем меня могут обвинить. Хотя может нашли что-то новенькое.

Я снял пальто и повесил на крючок. Сел за стол. Интересно что там? Скоро узнаю.

Пока что я уже понял что меня не собирались убивать, а просто хотели списать. Я сидел за столом и смотрел на телефон.

Уведомление пришло к одиннадцати.

Его принес не курьер из общей рассылки, а лично помощник из отдела внутренних расследований, молодой человек в строгом костюме, с папкой.

Постучал, вошел, положил передо мной конверт и попросил расписаться в реестре вручения. Я расписался. Он забрал свою копию и вышел, не сказав ничего, кроме «доброго дня».

Конверт был казенный, плотный, с грифом отдела профессиональной ответственности. Внутри два листа.

На первом официальное уведомление о возбуждении в отношении специального агента Итана Митчелла внутреннего служебного расследования по факту возможных нарушений служебных директив и регламентов Бюро. Какие именно нарушения не указано.

Второй лист это предписание. До завершения расследования специальному агенту Митчеллу надлежит в течение трех рабочих дней передать все материалы текущих дел назначенному куратору для проверки.

Также воздержаться от самостоятельных оперативных действий по делам, затрагивающим финансовую деятельность Комитета по переизбранию президента, до особого распоряжения. И еще явиться для дачи объяснений в отдел профессиональной ответственности в назначенное время.

Подпись руководителя отдела, и виза согласования заместителя директора по контрразведке.

Я дважды перечитал последнюю строчку.

Визу согласования поставил заместитель директора по контрразведке Гордон Финч. Человек который стоял на тротуаре у клуба «Космос» между Холтом и Олриджем, разговаривал и смеялся с ними.

Они даже не особенно прятались. Им и не нужно было.

По формальным признакам все безупречно. Старший агент контрразведки в рамках своих полномочий завизировал служебную проверку в отношении агента, который совершил ряд процедурных нарушений.

Ни одного незаконного шага. Чистая бюрократия. И этой чистой бюрократией меня отстраняли ровно от тех дел, в которых я подобрался к ним близко.

Самым опасным был средний пункт предписания. «Воздержаться от самостоятельных оперативных действий по делам, затрагивающим финансовую деятельность Комитета по переизбранию». Одной строкой меня выводили из дела Форреста, Уинстона, отделяли от Холта и Реестра.

Не запрещая напрямую, формально я еще числился агентом, а связывая руки. Любой мой следующий шаг в эту сторону теперь автоматически становился новым нарушением, отягчающим уже открытое расследование.

Это не дубинка, а хорошо сделанная клетка.

Я положил оба листа на стол перед собой и долго сидел, глядя на них.

Передо мной было два пути, и оба вели в никуда. Подчиниться предписанию, передать материалы куратору (которого, я не сомневался, назначит человек Финча), отойти от дела, явиться давать объяснения, признать нарушения и ждать решения комиссии.

Тогда дело Форреста уйдет к тому, кто его похоронит, Холт останется в своем клубе, Реестр уйдет в тень, а я через полгода тихо получу взыскание или перевод, или меня вынудят написать рапорт об увольнении. Чисто, законно, бесшумно, ровно то, что им нужно.

Или не подчиниться. Продолжать копать вопреки предписанию. Тогда каждый мой шаг это новое нарушение, и они получают полное право не просто отстранить меня, а уволить с волчьим билетом, а то и передать материалы в прокуратуру.

Потому что я буду агент, проигнорировавший прямое письменное предписание, ведущий несанкционированное расследование, сотрудничающий с прессой. Тогда уже никто не станет разбираться, прав я был по существу или нет. В протоколе будет написано: нарушил, проигнорировал и превысил. И точка.

Они грамотно загнали меня в угол. Профессионально. Так же умело Олридж подсунул мне убийство Форреста, все рассчитано, выверено, ни одной случайной детали.

Я снял трубку внутреннего телефона и набрал номер Томпсона.

— Это Митчелл, — сказал я, когда он ответил. — Мне нужно к вам.

Томпсон помолчал секунду.

— Я уже видел, — сказал он. — Мне положили копию уведомления час назад. Я ждал, когда ты позвонишь.

— Тогда вы понимаете, что это.

— Я тебе говорил, — сказал Томпсон. — Заходи, Митчелл.

Он повесил трубку.

Босс ждал меня за закрытой дверью. На столе перед ним лежала копия уведомления, которую ему положили час назад, он не убрал ее в ящик, как убрал вчера газету, оставил на виду, разложенную поверх текущих папок.

— Закрой дверь, — сказал он, не поднимая головы.

Я закрыл дверь и сел напротив. Положил конверт с отпечатками на угол стола, но открывать не стал.

Томпсон дочитал уведомление до конца, хотя наверняка читал его уже не раз, снял очки и потер переносицу.

— Харрис, — сказал он. — Отдел профессиональной ответственности. Хороший выбор. Он въедливый, как налоговый инспектор накануне пенсии и такой же неподкупный. Его не купишь, в этом весь фокус. — Он положил очки на стол. — Им не нужен слишком гибкий следователь, нужен честный. Который посмотрит твои нарушения, увидит, что они настоящие и оформит все по закону с чистой совестью. А что за этими нарушениями стоит, он копать не станет, не его работа. Как изящно.

— Сколько пунктов он будет предъявлять, неизвестно?

— Пока неизвестно. В уведомлении общие формулировки. — Томпсон постучал пальцем по листу. — Может, один, может, пять, сколько наберется по ходу. Это зависит от того, насколько усердно ему велели копать. А приказали, судя по визе, очень хорошо.

Он перевернул лист, показал мне нижний угол. Виза согласования. Заместитель директора по контрразведке.

— Финч, — сказал Томпсон. — Это он завизировал. — Он посмотрел на меня поверх стола. — Тебе эта фамилия что-нибудь говорит, кроме того, что он сидит на четвертом этаже и ходит на все совещания, на которые его не звали?

Я подвинул к нему конверт.

— Говорит, сэр. Вот это я вам еще не показывал.

Томпсон взял конверт, вскрыл и достал снимки. Медленно просмотрел их по одному, с каменным лицом.

Потом сложил обратно в стопку, выровнял и постучал торцом о стол.

— Где это снято?

— «Космос-клуб». Массачусетс-авеню. Я вел наблюдение сам, в личное время, без санкции. Подозреваемый по делу Холт вышел из клуба, эти двое были с ним. Простились как давние знакомые. Финч ушел в сторону Дюпон-Серкл, Олридж к своей машине.

— В личное время, без санкции, — повторил Томпсон. — Прекрасно. Еще один пункт нарушения для Харриса, если он узнает. Наблюдение за высокопоставленным сотрудником Бюро без санкции это, между прочим, серьезнее, чем твои шприцы и журналисты.

— Я понимаю.

— Ни черта ты не понимаешь, но допустим. — Он положил снимки на стол перед собой и накрыл ладонью. — Итак. У нас на одной фотографии юрист, отмывающий деньги через Багамы, отставной подполковник, который связывает людей римскими узлами и заместитель директора Бюро по контрразведке, который только что завизировал расследование против тебя. Все трое мило беседуют у входа в клуб, куда меня бы и швейцар не пустил. — Томпсон откинулся в кресле. — И что, по-твоему, я должен с этим сделать?

— Я думал, это вы скажете как быть дальше.

— Я скажу. — Он убрал ладонь со снимков. — Спрячь это обратно и подальше. Никому не показывай.

Я посмотрел на него.

— Сэр?

— Ты слышал. — Томпсон придвинул конверт ко мне. — Подумай головой, Митчелл, ты вроде умеешь. Что у тебя на этой фотографии? Три человека вышли из клуба и постояли на тротуаре. Это не преступление. Холт уважаемый адвокат, член клуба. Олридж консультант по безопасности, тоже, поди, там не случайный человек. Финч старший агент, имеет полное право обедать с кем угодно. Ты предъявишь это и что? Наоборот, наверху решат, что агент Митчелл, находящийся под служебным расследованием, вел несанкционированную слежку за заместителем директора и теперь, чтобы отвести от себя подозрения, обвиняет начальство в заговоре с сектантами. — Томпсон развел руками. — Знаешь, как это будет звучать в протоколе? «Признаки нестабильности». Тебя не уволят, а отправят к психиатру Бюро. А это, поверь старику, хуже увольнения.

Я молчал.

— Сейчас эта фотография твой конец, а не их, — сказал Томпсон. — Покажешь рано и сам вложишь им в руки оружие против тебя. Пока что спрячь. Придет день, когда у тебя будет что приложить к этим фотографиям: счета, показания, свидетель, который доживет до суда, вот тогда и достанешь. Сейчас не надо.

Я убрал конверт во внутренний карман.

— А что делать с Харрисом?

— С Харрисом ты будешь вежлив, краток и честен ровно настолько, насколько обязан. — Томпсон взял карандаш «Тикондерога», повертел, не стуча. — Не ври ему, он почует ложь за милю. Но и не помогай ему. На каждый пункт нарушений у тебя есть служебное обоснование: оперативная необходимость, угроза жизни свидетеля, действия по горячим следам. Излагай это, сухо и по форме. Ты же любишь излагать складно. Вот и излагай.

— А дело Форреста? Предписание велит мне отдать его.

— А что ты можешь предложить? — Томпсон посмотрел на меня. — Передай куратору все, что он попросит, и не делай ни одного оперативного действия, которое можно зафиксировать. Сделай все красиво для Харриса и Финча. А что ты сделаешь на самом деле, я об этом знать не хочу. — Он помолчал. — И не докладывай мне об этом, понял? Не докладывай.

Я тоже поглядел ему в глаза.

— Почему, сэр?

— Потому что так безопаснее. — Он сказал это ровно, не отводя взгляда. — Для тебя.

Я ничего не ответил.

Есть еще одно обстоятельство, которое я держал при себе и которое не давало мне покоя с самого начала недели. Каждый мой шаг по делу Форреста становился им известен.

Принса убрали после того как я с ним поговорил. Босс отправил меня в Аляску сразу этого.

Колумбийцы ждали меня на дороге, по которой я должен был свернуть. А теперь, через сутки после того как я доложил Томпсону про фабрику «Армор», известь, членские взносы Форреста и мы поговорили про статью Маккея, меня обвинили в процедурных нарушениях.

Как только я докладывал Томпсону, каждый раз что-то происходило.

Может быть, утечка шла из журналов посещений, официальных запросов, из десятка других мест. Финч имел доступ ко всему.

А может быть и нет.

Томпсон сидел напротив, тяжелый, усталый, со своей незажженной сигарой и карандашом, и говорил мне правильные вещи. Все это звучало как совет от человека, который на моей стороне.

Или как совет человека, которому удобно, чтобы я не докладывал. Потому что тогда он сможет честно сказать, что ничего не знал.

Я не знал, что из этого правда.

— Сэр, — сказал я. — Можно вопрос?

— Валяй.

— Откуда Харрис так быстро собрал материал на меня? Некоторые из моих действий знал очень узкий круг коллег.

Томпсон долго смотрел на меня. Тяжелым взглядом.

— Ты на что намекаешь, Митчелл?

— Ни на что, сэр. Спрашиваю.

— Журналы посещений Сената открыты для любого человека. Маккей напечатал статью в газете тиражом полмиллиона. — Томпсон перечислял факты, загибая пальцы. — Финчу не нужен был осведомитель, Митчелл. Ты сам наследил по всему городу. Тебя не сдавали, а просто легко нашли.

Он смотрел на меня, и лицо у него было непроницаемое. Я пока не мог понять по этому лицу ничего.

В этот момент зазвонил телефон, босс снял трубку.

— Слушаю.

В трубке прозвучал сухой женский голос.

— Хорошо, сейчас будет, — ответил Томпсон.

Он положил трубку и посмотрел на меня.

— Это секретарь отдела профессиональной ответственности. Инспектор Харрис просит тебя подойти. Сейчас же. Кабинет триста двенадцать.

Я кивнул и поднялся.

— Вот такой он шустрый. — Томпсон хмыкнул. — Ну иди. И, Митчелл. Помни про движение головой вправо-влево. Сейчас оно тебе очень пригодится.

Я взял конверт со снимками и пошел к двери.