Утром я поехал в Комитет по переизбранию.

Здание на углу Пенсильвания-авеню и Семнадцатой выглядело как обычное конторское помещение. Шесть этажей, бетонная коробка с тонированными окнами, без вывески, только медная табличка у входа: «Committee to Re-Elect the President».

На фасаде ничего не повесили и не сняли, никаких траурных лент по Форресту, объявлений о траурном собрании. Контора работала, как любая другая, в которой один сотрудник умер не вовремя и об этом стараются не упоминать вслух.

Я предъявил удостоверение охраннику в вестибюле, расписался в журнале посещений своим именем и под графой «цель визита» написал «опрос свидетелей». Поднялся на четвертый.

Кабинет Форреста был в дальнем конце коридора, угловой. У двери, за маленьким столом, сидела секретарша.

Лет двадцати восьми, светлые волосы собраны в простой узел, без украшений, бледная, с темными кругами под глазами. На столе у нее стояла кружка с холодным кофе и стопка нераспечатанной утренней почты, за два дня после смерти ее уже никто не разбирал.

— Памела Хьюз? — спросил я.

— Да.

— Специальный агент Митчелл, Бюро. Мне нужно посмотреть кабинет мистера Форреста.

Она посмотрела на меня, и я увидел, что у нее нет сил спрашивать про ордер, процедуру или координацию. Она просто потянулась за ключом, стандартным латунным ключом «Шлаге» на шнурке, и встала.

— Я открою.

— Спасибо, мисс Хьюз. Я недолго.

— Пожалуйста, столько времени, сколько нужно. — Она открыла замок, толкнула дверь и отступила. — Только…

— Что?

— Ничего. Я вообще-то не должна вас впускать без бумаги, наверное. Но я не знаю, к кому обращаться. Мистера Стивенса уже три дня нет на работе.

— Стивенс на больничном, — сказал я.

Это конечно же неправда. Стивенс с прошлой пятницы находился в защищенном изоляторе по программе свидетелей, и вряд ли выйдет оттуда до суда. Но Памела этого знать не должна.

— Мне просто… — Она замялась. — Просто все молчат. Мне не сказали даже про похороны. Я думала, может, вы…

— Похороны в субботу. На кладбище Маунт-Оливет. Я слышал в морге, — сказал я. — Жена будет рада, если придете.

Она кивнула, наверное в этой простой детализации даты, места было то, что ей сейчас нужно больше всего. Закрыла за мной дверь снаружи, оставшись сидеть за своим столом.

Кабинет Форреста был небольшой, два окна выходили на Пенсильвания-авеню, серый ковер «Шоу», письменный стол «Стилкейс» с зеленой стеклянной крышкой, на которой через стекло аккуратно лежал лист-промокатель «Блоттер» в дюжине пятен от перьевой ручки. Картотечный ящик «Шоу» на четыре отделения у стены.

Над столом, на пробковой панели, приколота кнопками диаграмма от руки, цветными маркерами «Магик» нарисованная схема финансового цикла Комитета. Входящие пожертвования, классификация, утвержденные подрядчики, выплаты, отчетность Федеральной избирательной комиссии.

Стрелки, рамки, краткие пометки. Аккуратный, системный человек, который держал в голове всю архитектуру учреждения и всегда держал перед собой ее схему.

На столе три аккуратные стопки папок. На каждой маленький ярлычок на котором написано карандашом: «к проверке», «согласование», «отчеты».

В правом нижнем углу промокателя отдельный блокнот в коричневом коленкоровом переплете, не такой, как у Уинстона, но того же служебного типа. И отдельная папка, выбивающаяся из системы, без ярлычка, серая, тонкая, лежащая поверх «отчетов», как будто Форрест положил ее туда в спешке, не успев убрать, перед тем как уйти из кабинета в последний раз.

Я закрыл за собой дверь, повернул в замке внутренний рычажок. Снял пальто и повесил на спинку стула.

Достал из портфеля «Никон Ф2» и зарядил пленку «Кодак Три-Икс», четыреста ASA для съемки документов при настольном свете без вспышки. Выставил выдержку и диафрагму. Приладил макрообъектив «Никкор» пятьдесят пять миллиметров.

Изымать что-либо я не собирался. Для этого нужен протокол, опись, два свидетеля, подпись на ярлыке, а у меня не было ни санкции, ни прокурорского ордера, ни времени получать их через стандартную процедуру.

У меня было только тридцать шесть кадров на пленке и тридцать минут до того, как Памела начнет беспокоиться, что я слишком долго застрял в кабинете ее покойного шефа.

Я начал с центральной папки «к проверке». Раскрыл и разложил перед собой.

Восемь страниц банковских сводок, машинопись на тонкой папиросной бумаге, через копирку, шапки разных банков «Риггс Нэшнл», «Юнайтед Стейтс Нэшнл», «Чейз». Колонки сумм.

На полях карандашом мелким почерком Форреста бесчисленные пометки, галочки и восклицательные знаки. Я фотографировал страницу за страницей, медленно поворачивая лист левой рукой, держа камеру правой над столом, под настольной лампой. Шесть кадров.

Следующая папка «Согласование». Внутри переписка с подрядчиками, утвержденные сметы рекламной кампании, авансовые ведомости. Тоже сфотографировал быстро, по две страницы зараз для общего фона, не вчитываясь.

Затем серая папка, без ярлычка, самая загадочная.

Я раскрыл ее на середине стола.

В ней лежали ксерокопии. Документы с шапкой, которую я узнал мгновенно: «United States Senate, Select Committee on Presidential Campaign Activities». Комиссия Эрвина.

Сенатская комиссия, второй месяц параллельно с прокуратурой ведущая собственное расследование Уотергейта. Их фирменный бланк, синяя печать в углу, штамп «РАБОЧИЙ МАТЕРИАЛ».

Внутри три сшивки ксерокопий. Банковские документы, такие же, какие у Форреста лежали в «к проверке», только с штампом комиссии. Аналитические записки.

Списки контрагентов комитета с пометками комиссии «требует уточнения». Все копии. И на полях этих копий отдельные пометки Форреста, теми же тонкими карандашными пометками.

Форрест передавал документы комиссии. Делал ксерокопии, отдавал их следователям и оставлял у себя дубликаты с пометками.

Каждый экземпляр оставался под двойным контролем, то что есть у комиссии, имелось и него. Педантичность системного человека, который не умел работать иначе.

Эта педантичность его и убила.

Я отщелкал содержимое серой папки страница за страницей. Двадцать кадров.

Потом закрыл ее и положил ровно на ту же стопку, в том же положении, в каком взял. На всякий случай.

Перешел к блокноту в коричневом переплете. Открыл с конца, там у методичных людей последняя запись.

Позавчерашняя дата. День убийства. Запись короткая, одна строчка:

«Встр. К. в 19:00, обычн. место».

Что за инициал? Обычное место.

Форрест собирался встретиться с кем-то по фамилии или имени на букву К. в семь вечера, в месте, которое они оба знали. До этой встречи он не дошел, его взяли где-то по дороге.

Я сфотографировал и эту страницу, и предыдущие десять, чтоб видеть рисунок встреч за последние недели. Закрыл блокнот и положил поверх промокателя.

Поднялся.

В кабинете я провел двадцать восемь минут.

Я надел пальто и открыл дверь. Памела подняла голову.

— Спасибо, мисс Хьюз. Если кто-то из руководства будет спрашивать, скажите, что агент Бюро провел общий осмотр кабинета. Ничего не забирал.

— Хорошо.

— И, мисс Хьюз. Если вам станет страшно, позвоните по этому номеру. — Я положил на ее стол карточку с номером Дэйва. — Это сотрудник Бюро, он сможет помочь.

Она посмотрела на меня и кивнула, не задавая вопросов.

Из Комитета я поехал прямо к Капитолию.

Массивное здание Сената стояло на Конститьюшн-авеню, в гранитном цоколе, с пятью этажами, со ступенями, поднимающимися с обеих сторон. У главного входа стоял охранник Капитолийской полиции в синей форменной куртке, со значком и с табельным «Кольтом».

Я раскрыл удостоверение, расписался в журнале посещений на стойке. Дата, время, имя, организация ФБР. В графу «к кому» вписал: «Аппарат избранной комиссии Сената по президентским кампаниям, Коллинз С.».

Охранник прочел, поднял трубку внутреннего телефона и набрал короткий номер.

— К аппарату комиссии Эрвина агент Митчелл, Бюро. Принимаете?

Голос на той стороне что-то коротко пролаял. Охранник кивнул.

— Третий этаж, восточное крыло. Кабинет триста сорок два.

Я поднялся пешком, лифты в этой части здания работали медленно, и в холле уже стояли четверо журналистов с блокнотами, ожидавшие своей очереди в зал слушаний этажом выше. Я прошел мимо них, не глядя на лица, стараясь не привлекать внимания.

В коридоре третьего этажа стоял тот особый запах, который держится в старых правительственных зданиях, нагретой бумаги, мастики для паркета и пыли с тяжелых портьер. Двери с матовыми стеклами, латунные таблички, на одной из них было написано «Аппарат специального комитета Сената». Постучал и вошел.

Аппарат комиссии Эрвина занимал три смежные комнаты, и в них было тесно. Столы, заваленные бумагами в огромном количестве, судя по всему люди не выходили отсюда неделями.

Стопки коробок с папками вдоль стен. Стенды с прикнопленными к ним стенограммами, фотографиями, газетными вырезками.

На одной из стен большая разлинованная доска от руки с фамилиями и стрелками между ними, как схема взаимосвязей. Я скользнул по ней взглядом, не задерживаясь, но успел отметить, что фамилии Холта на доске не было.

В дальнем углу, у окна, выходящего на Конститьюшн-авеню, за столом сидел молодой человек лет тридцати, в рубашке с закатанными рукавами и ослабленным галстуком. На столе перед ним стояли три пепельницы, две полные окурков, одна свежая, с тлеющим «Мальборо».

Стопки папок до плеча, картонные коробки на полу. Очки в темной оправе, темные волосы коротко подстрижены, лицо невыспавшееся.

— Коллинз? — спросил я.

— Он самый. — Он поднял глаза, не вставая. — Митчелл, Бюро?

— Он самый.

— Садитесь. — Он указал на стул напротив, заваленный папками; я переложил их на угол стола и сел. — Слушаю вас.

Я не стал тянуть резину.

— Дэниел Форрест. Старший финансовый аналитик Комитета по переизбранию. Убит вечером в понедельник. Тело найдено вчера ночью в Юго-Западе у канала. Я веду это дело. У меня есть основания полагать, что Форрест в последние месяцы негласно сотрудничал с вашей комиссией. Передавал вам банковские документы по своей линии. Мне нужно знать, что именно он вам передавал за последние три месяца.

Коллинз слушал, ровно держа сигарету между пальцами. Когда я кончил, он положил сигарету в пепельницу. Откинулся в кресле и долго смотрел на меня.

— Митчелл. — Он говорил тихо, спокойно, без эмоций. — У вас есть координационный запрос через Министерство юстиции?

— Нет.

— У вас есть запрос через юридическую службу Сената по обмену материалами?

— Тоже нет.

— У вас есть письмо от вашего директора с обоснованием доступа к материалам параллельного сенатского расследования?

— Нет.

Коллинз кивнул.

— Тогда чего вы хотите услышать?

Я посмотрел на него.

— Форрест убит, мистер Коллинз. На Ритаульное убийство, на груби выжжено клеймо, вы наверное читали газеты. Это не падение с лестницы, а некое сообщение. Кому-то он передавал то, что передавать было нельзя, и этот кто-то не хочет чтобы мы узнали о нем…

— Я знаю про Форреста. — Коллинз не отвел взгляда. — И именно поэтому я не могу вам ответить без соответствующего запроса. Если я начну сейчас обмениваться с Бюро материалами по нашему свидетелю без официальной координации, через час об этом узнают наверху, а через сутки об этом узнают там, где знать не должны. Я не могу гарантировать, что в Бюро не сидит человек, которому не нравится то, что делает наша комиссия. Я не могу принять на себя такой риск, агент.

Он сказал это спокойно. Не враждебно, не презрительно, а просто и обыденно, словно заказывал кофе.

— Я понимаю, — сказал я.

— Если вы понимаете это, — сказал Коллинз, — то поймете и другое. Вам надо получить координационный запрос через Министерство юстиции, тогда я сяду с вами над бумагами и мы пройдемся вместе по тому, что у нас есть от Форреста. Без запроса нет разговора. Это не из вредности, а из тех соображений, по которым один из ваших сотрудников сейчас, по моим сведениям, тоже не очень-то хочет, чтобы его имя звучало в наших коридорах.

Я задержал на нем взгляд еще секунду.

— Запрос будет, — сказал я. — Я понял, как мне с вами говорить.

— Хорошо. — Он снова взял сигарету. — Я буду ждать. Из вежливости, примите мои соболезнования. Я знал Форреста, пару раз встречался с ним. Аккуратный человек был.

— А я его видел только уже мертвым.

Я встал и пожал ему руку. Он не поднялся, на коленях у него лежала еще одна папка. Я понял, что он смертельно устал, у него этот разговор один из двадцати других бесед сегодня, при страшном дефиците сна и времени.

На выходе я расписался в журнале посещений второй раз. Время, имя.

Затем спустился по ступеням Капитолия. Над городом стояло холодное зимнее солнце, белое, без капли тепла.

Я сел в «Фэрлейн» и поехал на Кей-стрит, там автомат, с которого я звонил в Майами. Вскоре я уже набрал знакомый номер и услышал голос Брэдшоу.

— Опять ты. — В трубке щелкнула зажигалка. — Я уже думал, что ты сегодня не позвонишь.

— Мне кое-что нужно.

— Ну еще бы, вряд ли ты позвонил узнать нет ли у меня изжоги от острой пищи. Что там?

— Все тот же банк CTB. Транзит счетов на имя Дэниела Форреста, физическое лицо или на компании в которых он является бенефициаром. За шесть месяцев. Движение, входы, выходы, все, что можно.

Брэдшоу помолчал. Я услышал, как он выдохнул дым.

— Митчелл.

— Я тебя слушаю.

— Это будет мой третий запрос по CTB за месяц. Считая первый по «Голден Стейт» и второй по дополнительным компаниям, привязанным к делу Уинстона.

— Знаю.

— Если кто-то посмотрит на активность запросов по этому банку, а я тебе говорил, что после уотергейтских слушаний за этим банком сейчас глядят пристальнее чем за горящим домом. Они сразу возьмут меня. И через меня они выйдут на тебя. Я тебя не сдам, ты сам понимаешь, но я обязан сказать, что мое имя сейчас всплывает в запросах третий раз подряд. Если у них там есть аналитик, он сложит два и два и вычислит тебя.

— Знаю. Но мне это нужно, причем быстро.

В трубке снова щелкнули зажигалкой.

— Хорошо. Два дня. Не раньше. Я не буду поднимать сразу всю историю по Форресту, иначе мой человек в валютном контроле в обморок упадет. Я узнаю дозированно, по кусочкам, за последние три-четыре месяца.

— Этого хватит.

— Слушай, Митчелл.

— Что?

— Береги себя. Я серьезно. Я слышал, тебя недавно попробовали закрыть на дороге домой. До меня дошли кое-какие слухи.

— Ну я разговариваю с тобой, значит их попытка провалилась.

— Я это и имею в виду. В следующий раз они могут быть добросовестнее.

— Учту. Я тебе позвоню в семь вечера.

— Договорились.

Я повесил трубку.

* * *

Брэдшоу позвонил в среду вечером, ровно в семь, на тот же автомат на Кей-стрит. Я стоял у будки заранее, в пять минут седьмого.

— Записывай, — сказал он. — У меня есть кое-что любопытное. Но не то, что ты, вероятно, ожидал.

Я раскрыл блокнот.

— Слушаю.

— Форрест. — Брэдшоу зашелестел бумагами на той стороне. — Нет никаких крупных приходов на его имя или на компании, где он бенефициар. Я поднял информацию за последние шесть месяцев. Ни одного перевода больше двух тысяч за раз. Никаких офшорных структур или подставных компаний на его имя. Чистый, на первый взгляд, человек.

— Так не может быть в этой истории.

— Верно. — Брэдшоу опять выпустил дым. — Поэтому я посмотрел не на приход, а на расход. И вот что я нашел.

Я приготовился записывать.

— У Форреста в одном из вашингтонских банков «Риггс Нэшнл» был обычный персональный счет, откуда каждый месяц, в один и тот же день, восьмого числа, уходил небольшой перевод. От двухсот до пятисот долларов, обычно где-то в районе трехсот. Деньги уходили на транзитный номер через CTB. Один и тот же номер, каждый месяц. За полтора года ни разу не пропустили.

— Какой транзитный номер?

— Записывай. Семь-девять-один-восемь-четыре-Бэ. Это не «Голден Стейт», другая контора. Я еще копаю, но за этим транзитом стоит, похоже, опять багамская структура и опять Бэй-стрит. Тот же район. Может быть, тот же узел или что-то рядом.

— Деньги оседают на этом узле?

— Уходят дальше через Кайманы и там исчезают без следа, как обычно. Кайманы это бездонный колодец.

Я записал номер.

— Брэдшоу, это не взятка и не доход.

— Это абонентская плата, — сказал Брэдшоу. — Я двадцать лет в этом банке вижу одно и то же, люди платят регулярно небольшие суммы за то, что им нужно. Адвокатам за абонемент, аналитикам за подписку. Охранным фирмам за услугу, тренерам за зал. Это плата по абонементу, Митчелл. Форрест каждый месяц за что-то платил.

— И явно не за абонемент в зал.

— Да уж не для того чтобы заниматься на тренажере. — Брэдшоу хмыкнул. — Кто платит за зал через офшорный транзит в Майами с уходом на Багамы и Кайманы, тот не качает мышцы. Это плата за что-то другое.

Я промолчал.

— Митчелл. Я не специалист по культам или сектам, но скажу как ветеран банковских войн. Если человек платит регулярную небольшую сумму через цепочку офшорных счетов в одну и ту же конечную точку это скорее всего за членство. Это членский взнос.

— Почему бы и нет?

— Регулярный, символический и фиксированный, не за услугу, а за принадлежность к чему-то.

Я посмотрел на номер счета в блокноте. Тридцать восемь платежей за полтора года. Форрест перевел на этот счет около пяти с половиной тысяч долларов мелкими, неприметными суммами, точно по оговоренным числам, как платят членский взнос в клуб.

В клуб «Космос» Холт тоже платил членские взносы, открыто, по выписанной квитанцию. А во второй клуб, в тот, у которого нет здания на Массачусетс-авеню, резного фасада и швейцара в фуражке, Форрест платил скрытно, через офшор. И так делал не только он один, я в этом уверен.

— Брэдшоу. Можешь узнать, кто еще платит на этот же транзитный счет? По тому же графику, восьмое число каждого месяца, мелкими суммами?

— Митчелл. — Брэдшоу помолчал. — Это уже будет мой четвертый запрос по этому банку. Мне начнут задавать вопросы. Если я подниму список всех плательщиков на этот транзит, меня вызовут к начальству.

— Знаю, но это важно.

— Дай мне месяц. Я подведу это под легенду анализ мелких платежей через CTB в рамках одного из моих собственных расследований. У меня есть кое-что свежее, я туда впишу твою историю как фоновую. Тогда никто не заметит. Но мне потребуется месяц самое меньшее.

— Принято. — сказал я. — Спасибо.

И повесил трубку.