Морг округа Колумбия помещался в подвале старого здания на углу Северной Капитолийской и Эм-стрит, в трех кварталах от вокзала Юнион.

К восьми утра я доложил по делу Томпсону у него в кабинете, коротко, по существу. Он был занят подготовкой к очередному заседанию и отправил меня работать дальше.

К девяти я уже спускался в подвал морга по бетонной лестнице с железными перилами, под потолком гудели люминесцентные трубки, и пахло так, как пахнет во всех моргах мира зимой, формалином, известью на стенах, охлажденной жестью, и еще тем сладковатым запахом смерти.

Прозекторская была большой светлой комнатой с белым кафелем до потолка, в центре два стальных стола с желобами по краям и отводами в пол. У стен шкафы со стеклянными дверцами, в которых стояли инструменты в ровных рядах, и большой холодильник с шестью выдвижными ячейками.

Над одним из столов висела бестеневая лампа «Эмерсон» на шарнирном кронштейне, направленная вниз. Под лампой лежал Форрест.

Патологоанатома звали Эдвард Дэвис. Лет за шестьдесят, невысокий, лысоватый, в белом резиновом фартуке поверх голубой больничной формы, в очках на цепочке, в перчатках.

Из тех старых дотошных людей округа, которые тридцать лет ведут вскрытие по форме и не путают протокол. Он работал с Чесом Пулом, моим знакомым санитаром криминальной лаборатории, и я давно знал, что с Дэвисом можно говорить как со специалистом, а не как с чиновником.

Он поднял на меня глаза.

— Митчелл. Можно начинать?

— Давайте, док.

— Я уже снял предварительные данные. Хотите, чтобы я повторил при вас или доложить то, что у меня есть?

— Лучше сразу то что у вас есть?

Дэвис кивнул и подошел к столу. На столе перед ним лежал открытый журнал.

Стандартный полевой журнал патологоанатомии округа, разлинованный по графам: внешний осмотр, повреждения, образцы, выводы. Каждая графа заполнена аккуратным мелким почерком, цветными карандашами по углам, синим положенное, красным отдельно требующее внимания.

— Дэниел Форрест, сорок четыре года. — Дэвис заговорил ровно, не глядя в журнал, по памяти. — Рост шесть футов один дюйм. Вес сто восемьдесят семь фунтов. Общая упитанность хорошая, питался регулярно, без признаков длительного стресса. Прижизненных хронических болезней по внешнему осмотру не вижу. Печень скажу потом.

Он подвел шарнирную лампу ближе к голове Форреста и осторожно повернул ее.

— Причина смерти закрытая черепно-мозговая травма. Единственный удар сзади, в затылочную область, чуть выше выйного бугра. — Он указал пальцем в перчатке, не касаясь. — Орудие округлое, диаметр около двух дюймов. Гладкое, без рисунка или насечки. Я измерил вмятину, отпечаток ровный, в полтора круга, без угла. Это не молоток. Возможно свинцовая дубинка либо отрезок гладкой металлической трубы, мерный конец дюйма в два по сечению. Удар нанесен сильный, но не профессиональный. Я объясню.

— Что это значит?

— Профессионалу хватает одного точного удара по уязвимой точке, за ухо, в висок, в основание черепа. Тут был удар по затылку, чуть выше нужной точки. Сработал, но только потому, что удар был сильный и пришелся под нужным углом, а не потому, что бил мастер. — Дэвис поднял глаза. — Бил здоровый мужчина, рост за шесть футов, правой рукой. Навык удара есть, опыт убийств нет. Или мало.

— Это не Бернс, — тихо заметил я.

— Кто такой Бернс?

— Не обращайте внимания, один мой знакомый, он бы работал шприцем, а не дубинкой.

Дэвис понял и кивнул.

— Принимается. Идем дальше. Смерть наступила быстро. Перелом основания черепа, разрыв сосудов задней черепной ямки, кровоизлияние, остановка дыхания. От удара до смерти прошли минуты, а не часы.

Он отошел от головы и провел лампой по корпусу.

— Теперь главное. Смерть наступила не в том месте, где вы его нашли.

— Я так и предполагал. Покажете?

— С удовольствием.

Дэвис подвел лампу к ногам. На брюках, темно-синих, шерстяных, той же ткани, что и пиджак, на внутренней стороне обеих штанин, чуть выше колена, и до самого низа виднелись следы трения.

Не от ходьбы. Длинные, ровные потертости с одной стороны, с легким блеском на ворсе, как если бы ткань протащили по ровной поверхности.

— Волочение, — сказал Дэвис. — Его тащили по полу, ногами назад. Двое людей, следы по обеим штанинам симметричны, значит, держали под мышки и тянули, ноги волочились по полу. Расстояние я оценил по протяженности потертости. Не меньше двадцати футов, возможно, до сорока. Тащили от места убийства до точки погрузки в машину.

Я наклонился ближе. На манжетах брюк, на внешней стороне, скопилась тонкая беловатая пыль. Не цементная крошка, не известняковая, слишком мелкая, слишком ровная по фракции.

— Дэвис. Что за пыль с брюк?

— Сейчас я наберу. — Он достал пинцет и ссыпал пыль на белый лист бумаги. — Я тоже ее заметил. Под микроскопом будет видно точно, но я в этом деле уже не первый год, вижу что это не цемент. Цемент в нашем городе серый, с серыми включениями. Это белый цвет. Похоже на пыль с известнякового щебня, известняковая мука.

— А под ногтями?

— Под ногтями отдельная история. Смотрите сюда.

Он подвел лампу к правой кисти Форреста. Кисть лежала на стальном столе ладонью вниз.

Дэвис аккуратно ее перевернул, осмотрел ногти. Достал маленький стальной ноготник, ловко снял из-под одного из ногтей беловатую крошку, положил на отдельный кружок бумаги.

Из-под второго ногтя еще немного. Так со всех пяти. Потом с другой кистью сделал то же самое.

Под лампой появились две дорожки белесого порошка.

— Под ногтями найдено вот это, — сказал Дэвис. — И это не та пыль, что на брюках. Это другое. Я уже посмотрел навскидку с лупой.

Он подвинул мне лупу, старую, в латунной оправе, на четырехкратное увеличение. Я наклонился.

Под увеличением крошки распадались на тонкие хлопья, белые, рассыпчатые, чуть пушистые. Не зернистые, как известняковая мука. Не острые, как цементный порошок. Тонкие и мягкие.

— Известь, — сказал я.

— Совершенно верно, — подтвердил Дэвис. — Только не известняковая пыль. Это строительная известь, гашеная. Знаете разницу?

— Знаю в общих чертах. Поясните.

— Известняк это камень, его дробят, получается пыль или щебень. — Дэвис говорил тоном лектора, спокойно и обстоятельно. — А строительная известь это уже химия. Известняк обжигают в печи, получают негашеную известь, оксид кальция. Потом ее заливают водой, она гасится, шипит, превращается в гидроксид кальция, пышный белый порошок или тесто. Вот этот пушистый белый порошок и есть гашеная известь. Из нее делают штукатурный раствор. На стройках ею пользуются, иногда в готовом виде, мешками или гасят на месте в ящике. В любом случае мешок гашеной извести всегда открыто стоит на стройплощадке, и тот, кто проходит рядом, неизбежно ее набирает на одежду, обувь и под ногти.

— Какая тут марка?

— Если навскидку, то типичная, такую везут на все наши стройки. У нас в округе главный поставщик «Нэшнл Лайм энд Стоун», у них стандартный продукт, фракция мелкая, без присадок. Под микроскопом я это готов подтвердить, но я почти уверен, что это «Нэшнл Лайм», их известь. Они закрывают примерно три четверти строительного рынка в Вашингтоне.

Я записал в блокнот: «Нэшнл Лайм, гашеная известь. Нашел под ногтями».

— Дэвис, получается так. Его убили в одном месте, потом вдвоем дотащили волоком, ноги тащились по чему-то относительно ровному, минимум двадцать футов. Это место стройплощадка. На брюки набралась известняковая пыль с пола, пыль строительного щебня, который у них там лежит. Под ногти набралась гашеная известь потому что он, скорее всего, перед смертью сопротивлялся, хватался руками за то, что было рядом. А рядом был открытый мешок с известью или ящик с раствором.

— Логично, — сказал Дэвис. — Я бы добавил, что под ногтями именно гашеная, без следов цементного компонента, значит, не штукатурный раствор, который уже смешан с цементом и песком. Чистая известь. Это либо мешок, который только что вскрыли, либо гасильный ящик, где известь как раз доходит до нужного состояния. То есть стройка действующая, а не законсервированная.

— Хорошо. Это говорит о многом.

Я молча постоял минуту. Кустарный помост со сварными швами.

Чужая для этой системы греческая монета вместо денария. Третий ритуал, в котором исполнители выглядели хуже, чем в первых двух.

Форреста держали где-то на действующей стройке, убили там же одним любительским ударом по затылку, и вдвоем потащили волоком на машину, чтобы привезти на анакостийский склад и выложить тело по ритуалу. На каждом шаге следы спешки и непрофессионализма. Нет того порядка, с которым работал обученные люди Олриджа.

Явно не Олридж организовывал эту ночь. Олридж бы не позволил так пренебрежительно нарушить ритуал.

Это кто-то другой. Ниже Олриджа в их структуре.

Или тот, кому Олридж в эту ночь вообще не помогал, стандартный исполнитель, на которого им пришлось положиться из-за спешки.

Я записал и это.

— Дэвис. — Я закрыл блокнот. — Мне нужна расширенная токсикология. На все, алкоголь, опиаты, барбитураты, транквилизаторы, особенно миорелаксанты группы сукцинилхолина и курареподобные. Не стандартный набор, а полный.

— Это форма ME-семь, — кивнул Дэвис. — В трех экземплярах, две свидетельских подписи, образцы под замок.

— Заполняйте.

Он вытащил серые бланки с типографскими формами с тиснением «Office of the Medical Examiner, District of Columbia», вписал все позиции, по очереди подписал. В дверь заглянул Пул, Дэвис позвал его как свидетеля, тоже расписался.

Вторым свидетелем расписался санитар Дэвиса, молодой парень в фартуке. Я тоже поставил подпись от Бюро в графе запрашивающего.

Кровь и образцы тканей пошли в пробирки «Вакутейнер» с красными крышками, стандартные стеклянные сосуды с маркировкой, в которые забирают кровь под вакуумом. Дэвис подписал каждую: номер дела, имя, дата и тип образца. Уложил их в стальной штатив, штатив в холодильник, холодильник запер ключом на цепочке у себя на шее.

— До конца недели, — сказал он. — Не торопите. Если ускорять, могут потерять чувствительность по миорелаксантам.

— Хорошо.

Я снял пальто с крючка, забрал блокнот и пошел к лестнице.

В коридоре, у двери прозекторской, на низкой скамье сидела женщина в темном пальто. Лет тридцати восьми, бледная, волосы убраны в гладкий хвост, глаза сухие и воспаленные.

Я понял, кто это, раньше, чем увидел санитара рядом с ней с бумагами. Жена Форреста.

Ее вызвали на опознание. Я опустил голову, прошел мимо и еле заметно кивнул санитару.

Сейчас лучше не видеть ее лица, иначе оно будет стоять у меня в глазах еще полгода. А мне сейчас нужны другие лица.

Чен ждал меня в восемь вечера в подвале здания Бюро.

Лаборатория в этот час была пуста, он отослал техников по домам, оставшись один. Так мы работали с ним давно, по срочным тихим делам.

Эксперт, который не должен видеть, не спрашивать лишнего, и тогда ничего не утечет просто так. На черных каменных столах он разложил перед собой результаты дня, папку с заключениями, фотографии, флаконы «Уилер» с тремя пробами хлорной обработки, тетрадрахму в пакете под лампой, два микроскопа, рабочий журнал в коленкоровой обложке.

На отдельной полке стоял длинный самописец «Бекман», от которого тянулась бумажная лента с написанной перо чернильной линией.

Чен поднял на меня глаза.

— Сядьте, специальный агент Митчелл. Это надолго.

Я сел. Он открыл папку и начал по порядку.

— Хлор. — Чен подвинул мне таблицу, расчерченную им от руки на миллиметровой бумаге. — Три пробы со склада. Я измерил остаточную концентрацию активного хлора по реакции с йодидом калия в подкисленной среде, как мы это делаем со всеми хлорсодержащими растворами. Метод йодометрический, точность плюс-минус десять процентов, для наших целей более чем достаточно.

— Объясняйте по сути.

— По сути это раствор гипохлорита, армейский «Хай-Тест», как у Корвина и Принса. Тот же поставщик, та же концентрация исходного продукта, та же подделка под нейтральный цвет. Никаких сомнений в марке нет.

— Хорошо. А время нанесения?

— Вот тут самое любопытное.

Чен провел пальцем по своей таблице сверху вниз.

— Активный хлор в гипохлорите кальция после нанесения на бетон разлагается. — Он говорил, как лектор Дэвис, в той же неторопливой манере специалиста, не сомневающегося в своей области знаний. — Часть улетучивается в виде хлора и кислорода, часть связывается с органикой бетона, а остаток просто разлагается под действием влаги и воздуха. Скорость разложения зависит от температуры, влажности и состава раствора. При примерно постоянных условиях склада, а у вас там было около сорока двух градусов по Фаренгейту и высокая влажность от канала, я сверился по сводкам погоды и по показаниям термометра в патрульной машине, скорость распада идет по предсказуемой кривой. Я строил ее эмпирически по тем меркам, что брал у Корвина в декабре. У меня есть кривая.

Он показал мне график на миллиметровке, кривая, идущая сверху вниз, плавно изгибающаяся.

— Образец номер один, который я взял у первой опоры помоста, показал остаточный хлор в количестве, соответствующем нанесению за четыре с половиной — шесть часов до момента взятия пробы.

— То есть около двух часов ночи.

— Около двух часов ночи. Это первый заход.

— Образец два?

— Он со второй опоры, около трех с половиной — четырех часов. Это второй заход.

— А третий?

— Образец три, с того желтоватого пятна, которое вы мне показывали у дальней опоры. Остаточный хлор там еще не успел толком разложиться, концентрация почти исходная. — Чен поднял на меня глаза. — Его нанесли за час, край за полтора, до взятия пробы. Они стояли там еще, когда первая патрульная машина уже подъезжала к воротам.

Я выдохнул и потер подбородок.

— Три захода.

— Три захода. С разрывом часа в полтора-два каждый. Они работали в три приема в течение шести часов.

— У Корвина было не так?

— У Корвина зачистку сделали за один заход, тщательно, перед уходом. — Чен закрыл папку. — Все было обработано примерно в одно и то же время. Они пришли, сделали обряд, уложили тело, прибрали за собой и ушли. У вашего сегодняшнего все было три раза. Это значит, специальный агент Митчелл, что они возвращались. Что-то у них не получилось с первого раза.

— Или приходили разные люди.

— Возможно и это.

Я записал в блокноте услышанное.

— Спасибо, Чен. А теперь монета.

Чен подвел меня ко второму столу. Под бинокулярным стереомикроскопом «Бауш-энд-Ломб» лежала тетрадрахма Форреста, в круге косого света юстировочной лампы «Левенхук», под тем же углом сорок пять градусов, под которым он работал с денарием по делу Корвина два месяца назад. Тот же микроскоп, лампа и методичный подход, выверенный, отлично знакомый мне.

— Подлинная, — сказал Чен сразу, прежде чем я задал вопрос. — Я уже прогнал ее по всему циклу. Вес двести двенадцать гран. Диаметр двадцать восемь и три десятых миллиметра. Состав серебро около девяносто пяти процентов, медь остальное. Соответствует норме для греческой тетрадрахмы эпохи эллинизма.

— А если точнее?

— Второй или третий век до нашей эры, ближе ко второму. — Чен показал мне реверс, профиль молодого мужчины в шлеме с гребнем. — Это, скорее всего, селевкидский тип. Месопотамия, восточная окраина бывшей империи Александра. Государство наследников Александра, столица Антиохия. Они чеканили эти монеты огромными количествами, и часть до сих пор находят в раскопках на территории нынешних Сирии, Ирака и Турции. Стоит дороже, чем рядовой денарий Траяна. На рынке в этом году около трехсот долларов у специализированного дилера. С историей и провенансом до пятисот.

— Тут ведь подлинник?

— Совершенно верно, без вопросов.

— А как патина?

— Слоистая, кристаллическая, многовековая. Тест Розенталя отрицательный. Та же методика, что у денария, одинаковый ответ. Никакой подделки.

Я смотрел на монету. Подлинная греческая тетрадрахма выпущенная в третьем веке до нашей эры лежала во рту мертвого финансового аналитика Комитета по переизбранию, привезенного на анакостийский склад и подвешенного на любительском кустарном помосте.

За эту монету кто-то заплатил три, может быть, четыре сотни долларов наличными, как и за денарий Корвина.

Платили те же. Но монету выбрали неправильную для обряда.

— Это сделал другой человек. — Чен поправил очки. — Тот, кто положил денарий Траяна Корвину, знал систему изнутри. Он понимал, что для митраистского обряда нужна римская монета имперского периода, лучше времен расцвета культа, второй век нашей эры. Тот, кто положил эту тетрадрахму Форресту, знал, что вообще должна быть монета. И что она должна быть подлинной это он знал. Но какая именно не разобрался.

— Кто-то им рассказал общую схему. А подробности они не записали.

— Скорее всего, так.

Я смотрел на серебряный кружок под лампой, и в голове складывалась картина.

— Чен. Два убийства, две монеты. У Корвина денарий, у Форреста тетрадрахма. Это значит, две покупки в разных местах. Или одна, но у дилера, у которого был и денарий, и тетрадрахма. Тетрадрахма дороже денария, и обе они нумизматика верхнего сегмента, не то, что продают в каждом ломбарде. В Вашингтоне таких дилеров было два-три. Один из них Принс.

Чен поднял глаза.

— Принс мертв.

— Да это так. Но у Принса были конкуренты. В округе на таком уровне работали еще двое, они есть у меня в списке.

Мы посмотрели друг на друга через стол.

— У Принса покупатель купил денарий, — сказал я медленно. — Уолтер Принс продал его осенью семьдесят первого, наличными, описал нам седого офицера с армейскими часами. Через две недели Принс погиб в собственном офисе с распоротым брюхом, его сердце перестало биться.

— Так и есть.

— А тетрадрахму, скорее всего, брали у кого-то другого. У того, кто еще жив. У кого был ассортимент с восточным греческим серебром, не только с римским.

Чен помолчал.

— Кто еще есть в вашем списке?

— Двое. Натан Сильвер, магазин на Стэнтон-Парк, специализируется на классике, в основном греческое серебро и восточное. И Сэмюэль Рассел, маленькая лавка на Капитолийском холме, у него ассортимент шире, и римское, и греческое.

— Если ищете тетрадрахму, то Сильвер первым.

— Хорошо я это учту.

Я закрыл блокнот.

— И, агент Митчелл. — Чен сложил очки на стол и потер переносицу. — Если вы туда пойдете завтра, посылайте Дэйва. Или Гарсу. Не идите сами.

— Почему?

— Потому что в прошлый раз, когда вы туда пошли сами, через две недели владелец магазина умер от сердца. — Чен надел очки обратно. — Я понимаю, в чем дело. Но если в этом круге узнают, что вас интересуют дилеры по античному серебру, они все разбегутся. через пару дней не будет ни Сильвера, ни Рассела. Пусть идет кто-то другой. Так у нас останется свидетель.

Я долго смотрел на него.

— Принято, — сказал я. — Дэйв поедет один. Я не покажусь.

Чен кивнул и стал укладывать пробирки в штатив, монету обратно в пакет «Зиплок».

Я вышел из лаборатории в начале десятого. В коридорах подвала гудели люминесцентные трубки, на верхних этажах за окнами Бюро уже стояла глухая ночь.

Но в блокноте появилось новое имя.

Стройка, на которой Форреста держали и убили, должна была обнаружиться. На ней должны быть свидетели, журналы посещений, поставщики извести. Найти ее было задачей понятной, и завтра я начну ее искать.

А Сильвер пусть подождет до пятницы, до возвращения Дэйва.