На углу в газетном лотке увидел «Вашингтон пост». На первой полосе крупными буквами очередной заголовок про слушания, показания свидетелей и деньги комитета. Уотергейт шел своим чередом.

Тем же вечером я позвонил Брэдшоу.

Не из офиса. Я доехал до М-стрит в Джорджтауне, оставил «Фэрлейн» у бордюра и пошел в обычный телефонный автомат на углу.

Стеклянная кабина «Белл», полочка, аппарат с диском. Из таких автоматов сейчас звонит весь Вашингтон, кому надо что сказать без записи.

Брэдшоу старый знакомый, из отдела Бюро в Майами. Я знал его еще по делу Агилеры в ноябре, когда я расследовал то дело по мексиканским наркоторговцам и колумбийскому галстуку для капитана траулера.

Он был из старой школы медленный, обстоятельный, внешне строгий, по существу гибкий. Соглашался помогать по неофициальным каналам, если просили вежливо и понятно зачем.

Я кинул пригоршню монет в щель оператора и продиктовал номер. Брэдшоу взял трубку после третьего гудка.

— Это Митчелл, — сказал я. — Не отвлекаю?

— Привет старина. — На той стороне трубки послышался щелчок зажигалки. — Знаешь, я тут как раз думал, почему ты молчишь уже больше двух месяцев. Даже стало как-то тревожно.

— Ну так у тебя и должно быть. — Я понизил голос, хоть на улице у автомата никого не было. — Мне нужна услуга. По неофициальной линии. «Каррибиен Трейд Бэнк». Транзитный счет семь-семь-один-четыре-два-Н. Все, что можно достать на него, на кого открыт, кто учредители, движение средств, конечные получатели. И не через картотеку, или официальный запрос, а лучше подключи тех твоих знакомых, которых ты использовал в прошлый раз.

Брэдшоу помолчал. Я слышал, как он медленно выдохнул дым.

— Это связано с тем, что было у нас в ноябре? — спросил он наконец. — С тем мексиканским траулером?

— Возможно. Похоже, что да. Но мне нужно подтвердить кое-что.

— Митчелл, ты в курсе, что вокруг этого банка сейчас и без тебя кружат гиены? Уотергейт. Газетчики уже неделю кричат, что отмывочные схемы комитета ведут к Майами и Багамы. Лезть в этот же банк сейчас с другой стороны — это…

— Я понимаю, — сказал я. — Поэтому и звоню из автомата. И прошу тебя не действовать через картотеку. Только через знакомых. Не подставляй шею под удар топора.

Брэдшоу помолчал.

— Насколько это срочно?

— Это надо было сделать еще вчера.

— Хорошо. — Он снова выпустил дым в трубку. — Перезвони мне на этот же автомат завтра, в семь вечера. У меня есть один человек в отделе валютного контроля, он посмотрит по дружбе. Только, Митчелл. Если ты ко мне с этим обратился сейчас, значит у тебя там что-то всплыло еще это уже не прошлогодняя мексиканская история, верно?

— Так и есть.

— Тогда я тебя попрошу только об одном. Будь осторожен.

— Учту.

Я повесил трубку, постоял в кабине секунду, глядя на проезжавшие по М-стрит фары. Потом пошел к машине.

На следующий день, ровно в семь вечера, я снова стоял в том же автомате на М-стрит, в кармане лежала пригоршня монет, на улице мело мелкую сухую крупу. Брэдшоу взял трубку с первого гудка.

— Записывай, — сказал он коротко.

Я достал блокнот, прижал плечом трубку, занес ручку.

— Счет семь-семь-один-четыре-два-Н в «Каррибиен Трейд Бэнк», Майами. Транзитный. Открыт в августе семьдесят первого. Зарегистрирован на компанию под названием «Голден Стейт Сервисиз». Юридический адрес компании Нассау, Багамы, Бэй-стрит, четырнадцать.

Я записал. Бэй-стрит, четырнадцать. Тот же адрес, на котором оборвалась мексиканская ниточка Стэнтона. Я помнил это точно.

— Через счет за пять месяцев прошла сорок одна тысяча долларов, — продолжал Брэдшоу. — Не в одну сторону, скорее перекаты туда-сюда, через посредников, классическая прокладка. Конечный получатель, на котором мой человек выдохся, это счет в банке «Ферст Бэнк оф Кейман», Джорджтаун, Каймановы острова. Дальше след обрывается, Кайманы это глухая стена, оттуда никто никому не выдает бумаги, ни Бюро, ни госдепу, никому.

— Понял.

— И последнее, — сказал Брэдшоу. — Это уже не от знакомых в Майами, это я сам пробил по официальной базе регистраций, ничего секретного. «Голден Стейт Сервисиз» зарегистрирована не сама, ее открывала юридическая контора в Вашингтоне. По доверенности. Контора называется… — он сделал паузу, сверяясь с записью, — «Холт энд Дэвис», адрес Коннектикут-авеню, дом не указан.

Я записал, и в этот момент рука у меня чуть не дрогнула.

Холт. Снова Холт.

Корвин был старшим партнером фирмы «Корвин, Мейсон и Холт». Здание на Коннектикут-авеню, в котором юридически прописалась подставная охранная контора Олриджа, то самое, где сидел «Крейн, Дэвис и Холт». А теперь компания, через счет которой ушли деньги Уинстона, оформлена через «Холт энд Дэвис», Коннектикут-авеню.

Три разных фирмы. Одно повторяющееся имя.

— Митчелл, ты там? — сказал Брэдшоу. — Все в порядке?

— Да. Спасибо.

— Что-то нужно еще? За тобой теперь большой должок. Очень большой.

— Подожди. Еще одно. Если в твоих базах эта «Голден Стейт Сервисиз» проходит хоть по каким-то документах, связанных с Комитетом по переизбранию президента, будь добр, сообщи мне. Только без шума.

— Это связано с Уотергейтом? — Брэдшоу понизил голос.

— Возможно. Краем. Не полностью, скорее всего просто рядом.

Брэдшоу подумал потом сказал.

— Я погляжу. Но, Митчелл, если ты роешь землю рядом с Уотергейтом, имей в виду, там сейчас столько газетчиков, что меня самого засекут до того, как я успею ответить тебе. Надо действовать аккуратно.

— Спасибо.

Я повесил трубку. Стоял в кабине, смотрел сквозь матовое стекло на огни на М-стрит, на проезжавшие машины, на черное небо без звезд. В голове складывалась картина, от которой становилось только страшнее.

Корвина убили написав символику Митры на стене, Принса подвесили на трубе с клеймом ворона.

Олридж сидел в Арлингтоне и читал Вегеция, положив карандаш строго параллельно краю страницы. Колумбийцы ждали меня на лесной дороге, потому что кто-то передал им мой маршрут из Бюро.

А деньги на финансирование всех этих историй, мексиканские и американские, шли через банк в Майами, с адресом на Бэй-стрит, и еще через Каймановы острова. И оформляла эти счета юридическая контора, в названии которой стояла фамилия Холт. Та самая, что и у партнера Корвина.

И где-то по краю этой схемы виднелась еще одна большая тень Уотергейт. Скандал за эти недели заслонивший собой все небо над Вашингтоном.

Я пока не знал, как Реестр и Уотергейт связаны, связаны ли вообще или просто пользуются одной и той же мутной водичкой. Но Стивенс, прикрывший «Голден Стейт» в Комитете по переизбранию, Холт, оформлявший эту компанию через свою контору, Каррибиен Трейд Бэнк, через который проходили деньги и взломщики в отеле «Уотергейт» в июне семьдесят второго, все это плавало в одном бассейне.

И где-то в этом бассейне был общий слив. Найти его задача не на эту неделю и, может быть, даже не на следующий год. Но я уже знал, что обязательно найду его.

Я вышел из кабины, поднял воротник пальто. Направился к машине. Э

Завел мотор. «Фэрлейн» медленно прогрелся, печка зашумела пропуская теплый воздух. Через лобовое стекло снежная крупа уходила в сторону белыми штрихами под фонарями. Я тронулся с места.

Реестр был большим. Гораздо большим, чем казалось в ноябре, когда я только нашел тело Корвина в подвале и впервые увидел латынь на бетоне. И с каждой неделей он становился еще больше.

Но и я больше не один смотрел в эту сторону. Где-то под коркой большого скандала, вдали от газетных заголовков, тихо шевелились другие, маленькие и методичные люди, такие, как покойный Уинстон с его двумя подчеркиваниями. Кто-то из них смотрел туда же, куда и я. Просто пока я не знал, что именно ищет.

Это была хорошая мысль, чтобы доехать с ней до дома.

* * *

Здание «Вашингтон пост» стояло на Л-стрит между Пятнадцатой и Шестнадцатой улицами, массивный девятиэтажный корпус из светлого бетона, без украшений, того нового делового стиля, какой появился в Вашингтоне в шестидесятые.

Внизу, через дорогу, парковались такси и фургоны доставки, на тротуаре дымилась решетка вентиляции типографии, газету печатали тут же, в подвальных этажах. У обочины, у служебного въезда, стояли рулоны типографской бумаги на поддонах под брезентом.

Я зашел через черный вход. Без пиджака с отвернутым лацканом и без удостоверения.

Серое пальто, темный костюм, никаких отличий от любого вашингтонского служащего, какие сотнями ходят по этим улицам в обеденный час. Час я выбрал намеренно поздний, конец дня в редакции живее всего.

К семи вечера в зале новостей не работает только тот, у кого нет полосы в завтрашнем номере. Среди этой суеты на мое лицо никто не оглянется.

Охранник у стойки в холле, старик в форменной куртке, поднял голову от газеты.

— В рекламный отдел, — сказал я. — Мне надо дать объявление о продаже дома.

— Ваше имя?

— Коллинз. — Я сознательно полно на обман.

Старик снял трубку внутреннего телефона, набрал номер и коротко поговорил.

— Шестой этаж и направо от лифта. — Он выдал мне бумажный пропуск с буквой В и махнул в сторону лифтов.

Лифт «Отис» с латунными дверями шел вверх с легким гулом. Я смотрел, как меняются цифры этажей над дверью, слушал, как с каждым пролетом нарастал звук, еще приглушенный, но уже отчетливый. Гул многих голосов сразу, звонки телефонов, стрекот пишущих машинок.

На шестом этаже двери разошлись, и звук оглушил меня.

Мне пришлось поискать отдел новостей «Поста» к счастью он находился на этом же этаже. Это длинное открытое пространство на половину этажа, без перегородок, с низким акустическим потолком, утыканным люминесцентными трубками.

Воздух стоял плотный, тяжелый, в нем смешивалось все сразу, сигаретный дым, поднимавшийся к потолку синеватыми слоями, запах копирки, типографской краски с нижних этажей, остывшего кофе из бумажных стаканчиков, нагретого металла от десятков пишущих машинок. Под потолком крутились медлительные вентиляторы, разгоняя дым, но явно не справляясь.

Столы стояли группами, по отделам, развернутые друг к другу. На каждом пишущая машинка, у большинства «Ройал» или «Смит-Корона», у двух-трех «Ай-би-эм Селектрик» с шарообразной головкой, новинка для богатых отделов.

Перед каждой машинкой стопка серой газетной бумаги для черновиков и стакан с отточенными карандашами. По ободам столов пепельницы, забитые окурками до краев. Кое-где на бумагах оставались бурые круги от кофейных кружек.

В дальнем углу стрекотал, не переставая, телетайпный аппарат «Уорд», серая железная машина высотой по пояс, выбрасывающая из себя длинную ленту бумаги с печатным текстом. Эта лента падала на пол спиралью, скручиваясь, и уже доходила почти до края стола редактора телетайпа.

Через зал то и дело торопливо проходил молодой парень с очередной опустошенной бобиной, шурша по полу обрывками.

По проходам между столами носились копировщики, мальчишки в рубашках с закатанными рукавами, относившие листки от репортеров к редакторам и обратно. Над всем этим висел ровный гул голосов в две дюжины разговоров одновременно: «… подтвердил по второму источнику?», «…даю в номер, черт побери, ставь на полосу четыре», «… Чарли, перезвони, скажи ему что я даю только пятнадцать минут»; «…да не у тебя Сенат, а у меня, спроси у Розы».

Сквозь этот гул пробивались звонки телефонов, старые черные «Вестерн Электрик», по одному на стол, иногда сразу четыре в разных углах разом. Репортеры брали трубки, не отрывая взгляда от листа в машинке и прижимая трубку плечом к уху.

Я двинулся по проходу в сторону дальних окон, спрашивая того кого искал.

Маккей сидел у северного окна, спиной к стеклу, лицом в зал, так сажают тех, кто не хочет терять зал из виду. Около сорока лет, худой как щепка, очки в темной оправе, темные волосы зачесаны назад без пробора, рубашка с закатанными неровными рукавами.

Галстук ослаблен у горла. На столе перед ним был беспорядок, как у людей, которые не могут найти даже собственный карман.

Стопки распечаток телексов, газетные вырезки, скрепленные булавками, два блокнота, раскрытые на разных страницах, стенограмма какого-то заседания с подчеркнутыми абзацами, телефонный справочник округа Колумбия, открытый и заложенный карандашом, чашка кофе с забытым на блюдце окурком, который потух уже чуть ли не назад. Сбоку, на отдельном поддоне каталог из «Ролодекса», с торчащими языками карточек.

Маккей поднял голову, увидел меня и кивнул на стул напротив, не вставая.

— Вы пришли? Садитесь. У меня минут пятнадцать до правки.

Я сел. Он отодвинул в сторону одну из стопок, освободив между нами полосу столешницы.

— Чем могу помочь?

— Вы давно пишете о финансовой стороне Уотергейта.

— Есть такое. — Он чуть прищурился. — От кого вы?

— Я частное лицо, мистер Маккей. Меня интересует одна деталь. Если вы знаете о чем идет речь то мы поговорим. Если нет, извинюсь и уйду.

Маккей откинулся в кресле и скрестил руки на груди.

— Частные лица не ходят сюда по вечерам просто так. Но допустим. Какая деталь?

Я положил руки на стол, ладонями вниз, и сказал глядя ему в глаза:

— «Голден Стейт Сервисиз». Нассау. Бэй-стрит.

Карандаш в руке Маккея желтый «Тикондерога», которым он только что чертил пометки на полях телекса, замер. Он не записал ничего. Не шевелил руками.

Это длилось ровно секунду, и эта секунда длилась дольше года.

— Откуда у вас это название? — хрипло спросил он наконец.

— Я первый задал вопрос. Вам понятно о чем я говорю?

Маккей посмотрел на меня долгим взглядом, поверх очков. В шуме зала ему было удобно молчать, никто за соседними столами не мог услышать нас на расстоянии больше двух футов. Затем он положил карандаш на стол ровно параллельно краю стопки.

— Пойдемте, — сказал он. — В архив. Здесь не место для разговора.

Он встал, перекинул пиджак через локоть и повел меня через зал. Мы прошли мимо отдела городских новостей, стола, за которым кто-то в две руки печатал на двух машинках сразу, как фокусник.

Еще мимо застекленного закутка ночного редактора, стенда с приколотыми кнопками первыми полосами завтрашнего номера в макете. Дальше шла дверь, на которой не было таблички, за ней короткий коридор с люминесцентными трубками, в конце его еще одна дверь с матовым стеклом и надписью «Архив».

Внутри было тише. Воздух другой, сухой, прохладный, пропитанный запахом старой бумаги и чуть-чуть нафталина.

Длинная комната во всю глубину этажа заставлена стеллажами от пола до потолка, проход между ними узкий, на двоих. На стеллажах стояли картонные коробки с подшитыми номерами «Поста» за каждый месяц, начиная с тридцатых годов, папки-скоросшиватели, плотно набитые бумагами.

Корешки подписаны черным маркером: имена, темы, даты. По стенам, выше человеческого роста, тянулись полки с переплетенными в коленкор годовыми подшивками, тиснение «1965», «1966», «1967».

В углу стояли два больших каталожных шкафа на десятки выдвижных ящиков, печатная картотека редакции, ключ ко всему, что когда-либо появлялось в этой газете. Над ними висела рукописная табличка: «Не выносить. Конфиденциально».

В дальнем углу архива стояла секретарша архива, невысокая женщина лет шестидесяти, в очках на цепочке, с карандашом, заткнутым за ухо. Она подняла на нас взгляд.

— Грейс, — сказал Маккей, — я возьму одну папку. Сам поставлю обратно.

— Знаю я, как вы ставите обратно, — отозвалась Грейс, снова опустив голову к столу. — Но раз обещаете тогда ладно. — И снова занялась карточками.

Маккей провел меня вглубь, к одному из стеллажей, провел пальцем по корешкам, нашел и снял толстую папку. На корешке от руки маркером было выведено: «Транзитные счета разное».

— Кто вы? — спросил он требовательно.

Я показал значок ФБР и добавил:

— Меня зовут Итан Митчелл. Я веду расследование на свой страх и риск. Даже у себя я должен молчать о том что делаю.

Он посмотрел на меня, затем кивнул, положил папку на узкий рабочий стол у окна, маленький стол, заваленный микрофишами и читалкой «Бэлл энд Хауэлл» и раскрыл.

Внутри было то, что копится у журналиста за годы работы по одной теме, а в редакционной картотеке проходит под обтекаемыми названиями. Машинописные листы с двойным интервалом, его собственные заметки, набранные на ходу.

Распечатки телексов на тонкой желтоватой бумаге. Газетные вырезки, аккуратно подклеенные на отдельные листы скотчем, с пометками по углам. Несколько фотокопий судебных документов, серых, нечетких, сделанных на старой технике.

Маккей быстро перебирал бумаги, не глядя, по памяти. Достал один лист с машинописной заметкой, с пометками карандашом на полях.

— Вот, — сказал он, положив передо мной. — «Голден Стейт Сервисиз». Шестьдесят девятый год.

Я наклонился.

Текст был сухой, репортерский, сделанный для себя. Маккей описывал дело о финансировании предвыборной кампании одного кандидата в губернаторы Невады, шестьдесят девятый год.

Деньги для кампании шли через цепочку посредников, в этой цепочке всплыла фирма с регистрацией на Багамах, на той же Бэй-стрит, четырнадцать, «Голден Стейт Сервисиз». Журналисты тогда пытались выйти на банковские документы, владельцы счетов через суд закрыли доступ. Их интересы представляла адвокатская контора «Холт энд Дэвис», Вашингтон, округ Колумбия.

Я перечитал последнюю строчку дважды.

Холт. Третий раз. «Корвин, Мейсон и Холт». Здание Олриджа на Коннектикут-авеню находилось в «Крейн, Дэвис и Холт». Сегодняшнюю «Голден Стейт» защищали «Холт энд Дэвис».

Не может быть три случайных Холта в трех разных историях за три месяца расследования.

— Этой папке, — тихо сказал Маккей, глядя на лист, — четыре года, мистер Митчелл. Я ее уже отдал в архив. Дело в Неваде закрылось ничем. Имени «Голден Стейт» я с тех пор не слышал. — Он поднял на меня глаза. — А вы пришли сегодня вечером и снова назвали его как раз тогда когда я и думать о нем забыл.

Я спросил в ответ:

— Вы знали Генри Уинстона?

Маккей закрыл папку, подержал ее, не убирая. Потом тихо, гораздо тише чем следовало, не обращая внимание на шум, доносящийся сквозь дверь из ньюсрума, сказал:

— Я знал, что он нашел этот счет. Не знаю точно какой, но что-то в финансах Комитета его смутило. Он позвонил мне после Нового года. Попросил меня к телефону, спросил, пишу ли я про деньги комитета. Я сказал да. Он сказал что у него есть кое-что интересное, хотел бы встретиться. — Маккей чуть скривил рот, как от внутренней боли. — Я попросил его быть конкретнее. Он ответил не по телефону. Мы договорились на следующий день. Кафе «Шерри» на Коннектикут, четыре пополудни. Эх если бы я встретился с ним сразу!

Он помолчал.

— Я его прождал час. Он не пришел. Я подумал, он испугался, передумал. Такое бывает чаще, чем все думают. — Маккей посмотрел на стол. — А утром мой коллега, который ведет некрологи, принес мне на стол распечатку. Несчастный случай. Бухгалтер Комитета по переизбранию. Чеви-Чейз, лестница. Я прочитал имя и понял, что человек, который мне звонил, был он. — Он провел рукой по лицу. — Я съездил к дому через два дня. Постоял на тротуаре. На крыльце висел рождественский венок. Я не стал звонить в дверь, решил что нет смысла.

Неподалеку было слышно, как у двери Грейс перебирает карточки, сухой ровный звук.

— Я думал, — сказал Маккей, — что у меня нет ничего, кроме одного оборванного телефонного разговора. Никаких бумаг, подтверждений, ни одного имени, кроме слов мертвого бухгалтера, упавшего с лестницы, у меня есть кое-что интересное. С этим в газету не идут. С этим даже к редактору не идут. — Он посмотрел на меня. — А теперь приходите вы и говорите название компании, про которую он, я уверен, и собирался мне рассказать. Так что, мистер Митчелл, давайте я задам свой вопрос еще раз. Откуда вы узнали это название?

Я выдержал его взгляд.

— Из его рабочего журнала, — сказал я. — Синяя коленкоровая обложка. Запись в начале января.

Маккей закрыл глаза на секунду.

— Иисусе, — сказал он тихо. — Значит, он действительно его нашел. И вы читали его записи? Что там еще?

— Я изучаю их.

— Почему вы все-таки не можете говорить об этом напрямую, мистер Митчелл?

Я помолчал секунду.

— Я пришел к вам сегодня в восемь вечера без удостоверения, потому что у меня тоже на руках нет ничего, кроме мертвого бухгалтера, имени банка, доступ к которому закрыт через контору «Холт энд Дэвис» и журнала со скупыми записями. Этого мало для газеты и для прокуратуры. Но если мы с вами осторожно сложим то, что есть у вас, и то, что есть у меня, может быть, кое-что начнет выплывать из грязной воды.

Маккей долго смотрел на меня. Потом аккуратно положил папку обратно на стол и подравнял углы.

— Хорошо, — сказал он. — Только одно условие. Никаких имен в газете, ни одной строчки, пока я не скажу, что готов. Я не печатаю того, чего не могу подтвердить тремя источниками.

— Согласен.

— И второе. — Маккей снял очки, протер их о краешек рубашки, надел обратно. — Если вы тот, кем я вас, кажется, начинаю представлять, имейте в виду, в этой газете в этом году телефоны прослушиваются все без исключения, я в этом уверен. Так что звоните мне с автомата, и не с того, с которого звоните часто. И не из дома. Говорите намеками.

— Хорошо.

Он кивнул, взял папку под мышку и пошел ставить ее обратно, мимо Грейс, которая на нас не посмотрела ни разу, но я был уверен, что она слышала много чего хотя делала вид что ей неинтересно.

Мы вышли из архива в коридор. Маккей задержался у двери в ньюсрум, посмотрел на меня через стекло.

— Митчелл, — сказал он. — Если эта история действительно такая, о чем я думаю, у нас обоих в ближайшие месяцы будет очень беспокойная жизнь. До того момента, как она станет очень громкой.

Он толкнул дверь, и в коридор снова хлынул шум зала: телефоны, машинки, голоса, стрекот телетайпа в углу.

Маккей пошел к своему столу у северного окна. Я повернул в другую сторону, к лифтам. Пропуска я сдал старику внизу, и вышел через стеклянные двери на улицу.

На Л-стрит было холодно и тихо. Над крышей здания «Поста» в темном январском небе поднимался прозрачный пар из вентиляции типографии, там, ниже, под асфальтом, уже печатали завтрашний номер.