Я поехал один. Без Дэйва, без служебной машины из автопарка, на собственном синем «Форде Фэрлейн» шестьдесят седьмого года, с ржавчиной на правом крыле. Папку Уинстонов Томпсон передал мне под личную ответственность, дело не официальное, никакого присутствия Бюро.

Просто обычный человек зашел к вдове задать рутинные вопросы по федеральному протоколу, это не запрещено, да и афишировать незачем.

Капитолийский холм январским утром был серым и тихим. Здание Капитолия с куполом проступало сквозь голые ветви платанов растущих по обочинам дороги.

Дом Уинстонов оказался узким и высоким, это оказался таунхаус девяностых годов прошлого века. В три этажа, из темного кирпича, втиснутый между такими же на тихой улице за станцией метро «Истерн-Маркет».

На крыльце еще висел венок из остролиста, оставшийся с Рождества, никто не нашел сил его снять. Вечный признак внезапной смерти, одни вещи словно застывают в доме там, где их владельцев застала беда, другие продолжают жить по инерции.

Кэрол Уинстон сама открыла мне дверь. Лет сорока, в темном свитере и брюках, без украшений и никакого макияжа.

Под глазами глубоко залегли темные круги, она еще не отплакала свое. Теперь двигалась на автопилоте, с тем спокойствием, какое наступает у людей на третий-четвертый день после несчастья, когда первое потрясение уже прошло, а второе еще не накатило. Голос ровный, без надрыва.

Я представился. Сказал, что Бюро по федеральному протоколу обязано провести рутинную проверку обстоятельств гибели любого сотрудника федеральной структуры.

Комитет по переизбранию президента в эту категорию формально подпадал. Никаких подозрений в чей-либо адрес, добавил я, стандартная процедура.

Кэрол устало кивнула, как делают в ответ на любое объяснение, у нее не осталось сил его проверять и отступила, пропуская меня внутрь.

— Лестница там, — сказала она, кивнув на узкий пролет в глубине прихожей. — Можете посмотреть. Полиция все уже сфотографировала.

— Я не задержу вас надолго.

Она ушла на кухню. Я слышал, как зашумел чайник, и понял, что ей сейчас нужно занять руки и мысленно поблагодарил ее за то, что мог поработать один.

Лестница была старая, начала века, типичная для таунхауса этих кварталов. Узкая, крутая, шла на второй этаж под прямым углом, без площадки.

Дубовые ступени, потертый ковер посередине, прикрученный медными прутьями вдоль каждой ступеньки. Перила из светлого дерева, изящные, тонкой работы. Балясины точеные, потемневшие от времени.

Я достал из портфеля фонарик «Пеликан», он высветил мощный, узкий луч, удобный для детального осмотра. Стал медленно подниматься по лестнице снизу, освещая каждую ступень и балясину поочередно.

Полицейский протокол, который я перечитал в машине, гласил, что тело лежало у нижней ступени, головой к стене. Шейный позвонок сломан, перелом основания черепа, признаков борьбы нет. Версия округа, что Уинстон спускался ночью, оступился, упал и ударился головой. Дело закрыли за шесть часов.

На двенадцатой ступени снизу, третьей от верха, я остановился. Балясина с правой стороны, ближайшая к стене, чуть-чуть отходила от своего гнезда. Заметно только тому, кто внимательно присматривался. Я подвел луч сбоку.

Каждая балясина в этом перильном ограждении крепилась двумя коваными болтами, один сверху, в поручень, второй снизу, в подступенок. Так делали в эпоху, когда строили надежно и солидно, на сто лет.

Верхний болт на этой балясине держал крепко. А нижний только еле держался на месте.

Я провел пальцем у его основания. Резьба сорвана, болт сидит впритык, держится на одной нитке.

Я подсветил резьбу сбоку, под углом.

Увидел то, чего полиция округа не разглядела при поверхностном осмотре. А если и разглядела, то не указала в протоколе.

На самой шляпке болта и на металле вокруг гнезда виднелись мелкие полукруглые царапины. Свежие, светлые, не потемневшие от времени.

Не износ от полувекового пользования, не разработанная за десятилетия резьба. Характерные отметины от губок гаечного ключа, который проворачивали с усилием.

Кто-то открутил этот болт почти до конца, чтобы не выпал, ровно до того состояния, когда балясина перестает держать вес взрослого человека, навалившегося на перила.

Я отступил на ступеньку, оглядел лестницу целиком. Если ночью в темноте, а Уинстон, по словам жены, спускался часто, у него были проблемы с желудком и он ходил вниз пить воду, если ночью в темноте человек привычно опирается на перила левой рукой, ровно у двенадцатой ступени, переносит на нее вес, чтобы не оступиться на крутом изломе, балясина под рукой может податься.

Перила в этой точке проваливаются. Человек теряет равновесие. Дальше падение по двенадцати узким ступенькам лбом вниз, и перелом шейного позвонка.

Очень убедительная версия для полиции, если не учитывать, что прут кто-то расшатал специально, чтобы создать впечатление неловкого падения.

Я достал «Никон Ф2» с макрообъективом «Никкор» пятьдесят пять миллиметров, с которым удобно работать с мелкими деталями и снял двенадцать кадров. Болт со всех ракурсов, царапины на металле, гнездо, шов между балясиной и поручнем, общий план ступени.

Черно-белая «Кодак Три-Икс», вспышка в потолок, чтобы свет лег рассеянно. Каждый кадр с линейкой в кадре для масштаба.

Сошел вниз. Кэрол стояла в дверях кухни с кружкой чая в руках.

— Нашли что-нибудь? — спросила она спокойно.

— Возможно, — сказал я. — Кэрол, скажите, к вам в последние дни перед смертью Генри не приходил кто-нибудь по дому? Сантехник, электрик, кто угодно?

Она задумалась.

— Был… в среду на той неделе. Газовая компания. Сказали, что плановая проверка, по всему кварталу. Парень в форме, минут двадцать ходил, смотрел трубы. Я не следила за ним.

— Он был один?

— Да. Я предложила ему кофе, он отказался.

— Вы не помните его имя?

— Я не записывала. У него был бейдж на груди.

— А до этого никого не было?

— Нет, больше никого. Точно никого.

Я кивнул. Кэрол смотрела на меня внимательнее, чем раньше.

— Это был не несчастный случай, да? — спросила она тихо.

Я секунду смотрел на нее. Сказать ей правду сейчас означало выдать тайну следствия, она могла рассказать другим, и через сутки об этом узнает половина города.

Но промолчать привело бы к тому что она долгими ночами в одиночестве задавала бы себе тот же вопрос. Я выбрал пока промежуточный вариант.

— Я пока не могу ничего утверждать, миссис Уинстон. Но я бы попросил вас об одной услуге. Не говорите пока никому, ни родне, ни сослуживцам Генри, ни тем более кому-либо из его конторы, о том что у вас сегодня был агент Бюро. Скажите, если спросят, что приходил страховой агент по полису. Это очень важно. Это для вашей безопасности.

Она чуть-чуть побледнела и медленно кивнула, понимая смысл моих слов.

— Хорошо.

— Можно мне посмотреть его кабинет?

— Наверху, налево.

Кабинет Уинстона оказался маленькой комнатой в десять футов на двенадцать, с одним окном на задний дворик. Темно-серый металлический стол «Стилкейс» с откидной крышкой, такие массово стояли в правительственных конторах, у нас тоже полно таких.

Может, методичный Уинстон забрал его домой с разрешения начальства, выкупив по бросовой цене. Картотечный ящик на два отделения.

Пишущая машинка «Оливетти Леттера 32» на отдельной подставке, в чехле. Полка с книгами по бухучету и налогообложению.

На стене календарь за семьдесят третий год, открытый на январе, с расчерченными квадратами дней.

На столе аккуратные стопки бумаг, каждая подписана карандашом на маленьком ярлычке: «к оплате», «отчеты за ноябрь», «налоговая», «личное». Уинстон был из тех людей, у которых все на своем месте.

Каждый листок знает свое место с того момента, как лег на стол. Такой порядок выдает определенный склад ума, методичный, дисциплинированный, склонный замечать мелкие несоответствия.

Тот склад ума, из которого получаются хорошие бухгалтеры внутреннего аудита и очень опасные свидетели.

Я открыл нижний ящик стола.

Там лежала конторская книга, стандартная «Нэшнл 56–231», в синей коленкоровой обложке, какими пользовались бухгалтеры по всей стране. Личный рабочий журнал.

Не служебный, тот остался в комитете, а его собственный, домашняя копия, для подстраховки.

Я открыл на последних страницах.

Аккуратный мелкий почерк, четкий, без помарок, черной шариковой ручкой «Паркер 45». Колонки дат, краткие пометки.

Дисциплина, доведенная до автоматизма. Я просмотрел декабрь, там была рутина, проводки, согласования, контрагенты комитета. Перешел на январь.

Одна из последних записей в самом начале месяца:

«CTB, счет 7–7142-Н. „Голден Стейт Сервисиз“. Нет в реестре контрагентов. Запрос Стивенсу, вн. почта».

«Каррибиен Трейд Бэнк», транзитный счет, фирма с названием, от которой за милю веет Калифорнией, но не отмеченная среди утвержденных подрядчиков комитета. Уинстон заметил ее при сверке и сразу, в тот же день, отправил служебный запрос своему куратору, Стивенсу, через внутреннюю почту.

Дальше запись покороче: «Стивенс разговор. Дело закрыто». Последнее слово подчеркнуто два раза.

Резкие черты, ручка вдавливалась в бумагу сильнее обычного, сразу видно, что это сделано резким и твердым прочерком пера. У человека, который ведет журнал ровно и аккуратно три года подряд, такое подчеркивание не случайно.

Оно означает, что ему приказали закрыть это дело и отойти в сторону, он так и сделал для отчетности. Но для себя пометил, что тут что-то нечисто.

Через пару дней после этой записи о том что «дело закрыто», Уинстон спустился ночью на кухню и упал с лестницы.

Я перелистнул назад, проверил еще раз. Записей по «Голден Стейт» больше не было. Дальше уже девственная чистота.

Вот только эта чистота, как я почуял, ровно в это же время, в начале января, наверняка как-то вписалась та самая история, о которой в последние месяцы говорила вся Америка. В декабре только что закончились слушания по Уотергейту.

Взлом штаб-квартиры демократов в июне семьдесят второго, пятеро арестованных в комплексе, ниточки от них вели куда-то в комитет по переизбранию. Газета «Вашингтон пост» каждую неделю печатала новые имена.

По всему городу суета, у всех нервы, все пишут бумаги, что-то сжигают или прячут, заметают следы. Никто не смотрит на тихих бухгалтеров.

Все смотрят на политиков. Идеальная декорация, пока пресса и следствие приковано к Уотергейту, у того, кто сидит в финансовой машинерии комитета, появляется удобное время вычистить лишние счета.

И вот один такой счет заметил методичный человек по фамилии Уинстон, направил служебную записку наверх, и всего через двое суток лежал у подножия собственной лестницы со сломанной шеей.

Я уже собирался закрыть журнал и сунуть его в портфель, когда взгляд зацепился за запись чуть выше.

Она была написана до последней записи. Между служебной отметкой о запросе Стивенсу и записью о разговоре с ним. В тот же день, когда Уинстон уже сделал запрос наверх и ждал ответа. В промежутке между «я отправил» и «мне велели закрыть».

Запись была короткая и странная на фоне всех остальных. Не служебная пометка, не контрагент, не дата платежа.

Семизначный номер телефона. И рядом, без пояснения, без должности, без названия конторы, две буквы.

Ф. М.

И все.

Это разительно выбивалось из стиля журнала. Уинстон везде писал полно: «Стивенс разговор», «отчет за декабрь в архив», «налоговая, форма 1099».

А тут одни инициалы и номер, как пишут, когда не хотят оставлять на бумаге имя. Так делают люди, уже почуявшие, что игра идет не по правилам, и инстинктивно начинающие шифроваться.

Не из шпионских игр, а из той осторожности, которая просыпается у методичного человека сама собой, когда он чувствует, что этот журнал в один прекрасный день может оказаться не у него.

Я переписал номер себе в блокнот.

Затем сфотографировал страницы журнала, лист за листом, на «Никон». Только потом спустился к Кэрол.

— Кэрол. Я бы хотел забрать рабочую книгу Генри. Как личное имущество покойного. Я выпишу вам расписку, верну в сохранности.

Она кивнула, не глядя. Расписку я ей написал на обычном листе из его же стола, писать на бланке Бюро у меня сегодня не было прав. Она расписалась внизу, и я убрал журнал в портфель.

На прощание у двери я еще раз напомнил ей:

— Страховой агент. Я был у вас по полису. Если спросит, неважно кто, любой человек.

— Я поняла.

Дверь закрылась за мной. Венок из остролиста чуть качнулся.

С Ф. М. я разобрался сразу, пока ехал по Капитол-Хилл, остановился у автомата на углу М-стрит, я его давно подметил. Кинул монету, набрал семь цифр из записи Уинстона.

— «Вашингтон пост», добрый день, — отозвался женский голос. — Чем могу помочь?

Я молча положил трубку.

Постоял секунду в кабине. «Вашингтон пост».

Это номер газеты, которая уже полгода публикует на первых полосах историю Уотергейта. Бухгалтер из Комитета по переизбранию записал номер редакции за день до того, как Стивенс велел ему закрыть тему.

Я снова бросил монету, набрал тот же номер.

— Добрый день, соедините, пожалуйста, с отделом политики.

Щелчок, гудок переключения, потом послышался второй голос, помоложе:

— Отдел политики, слушаю.

— Здравствуйте. Не могли бы вы переключить меня на корреспондента, фамилия начинается на М, имя на Ф? Запамятовал полностью, нужно по работе.

Короткая пауза. Возможно, в редакции уже привыкли к таким звонкам, анонимные источники, шифрованные просьбы, нерешительные люди, которые забыли половину имени от волнения. Возможно, парень на той стороне просто сверился со списком.

— Френк Маккей? — спросил он.

— Он самый.

— Сейчас соединю. Минуту.

Я повесил трубку, не дожидаясь Маккея. Мне сейчас не нужен разговор с ним, мне нужно было только имя.

Френк Маккей. Я постоял в кабине еще секунду, перебирая в памяти.

Это имя я знал по заголовкам. Маккей был один из репортеров «Поста», что разрабатывали тему денежных потоков Комитета по переизбранию.

Не Бернстайн и не Вудворд, не первые перья этой истории, но рядом, чуть в стороне, копающий собственную линию, финансовую. Из второго эшелона, из тех, к кому приходят люди, когда боятся идти к звездам редакции.

Уинстон, методичный бухгалтер, нашел странный счет, отправил запрос наверх и, видимо, в этот же день записал на полях своего личного журнала телефон Маккея и его инициалы. Один день между находкой и шифрованной записью.

На следующий день Стивенс приказал ему закрыть дело. А через двое суток он лежал у нижней ступени лестницы с переломанной шеей.

Связался ли он с Маккеем? Успел ли передать что-нибудь, кроме инициалов на бумаге? Или только думал об этом, держал номер на всякий случай, как держат адрес запасного выхода?

Об этом записи ничего не сказали.

Но теперь связующее звено лежало передо мной. Если кто-то в редакции «Поста» в эти дни уже знал хоть что-то про «Голден Стейт» или про CTB, то это был Маккей. А если нет, то Уинстон собирался ему рассказать, и возможно именно поэтому неизвестный недоброжелатель открутил болт на двенадцатой ступени.

Я закрыл блокнот и вышел из кабины, подняв воротник.

В Комитет по переизбранию я пришел во второй половине того же дня. Уже официально с удостоверением Бюро.

Рутинная проверка по факту смерти сотрудника, бумага у секретаря, время согласовано через приемную. Здание на углу Пенсильвания-авеню и Семнадцатой стояло как обычное конторское заведение.

Никаких пикетов снаружи, никаких журналистов, выборы кончились в ноябре, страсти улеглись. Но что-то в воздухе на этажах все равно ощущалось, суховатая собранность, какая бывает в учреждениях, где люди знают, что под ними горит пол, и стараются ходить тихо.

Меня принял Рональд Стивенс, куратор финансового отдела, прямой начальник покойного. Лет пятидесяти трех, костюм «Брукс Бразерс» темно-синего цвета, рубашка с тугим воротничком, галстук-регата в синюю диагональную полоску.

Седеющие волосы аккуратно зачесаны назад, на манжетах золотые запонки. На стене за его спиной фотография в рамке, Никсон жмет Стивенсу руку на инаугурации шестьдесят девятого года, оба улыбаются, фотограф поймал тот выверенный кадр, который потом надолго вешают на стену.

Стивенс был человек с улыбчивым любезным лицом. Он сел напротив меня, сложил кисти рук на столе одна на другую, и улыбка у него была ровная, печальная и точно дозированная.

— Ужасная история, — сказал он. — Генри был лучший. Методичный, надежный. Мы все потрясены.

Я задал простые вопросы.

Как работал Уинстон. Не было ли служебных претензий. Не казался ли в последние недели подавленным. Не упоминал ли о каких-либо проблемах.

Стивенс отвечал ровно, без пауз, без «гм» и «э-э» или характерной для живой речи запинки. Он отвечал как по нотам, когда вопросы и ответы заранее проиграны в голове в нужном порядке. Человек подготовился к разговору.

Я не давил. Записывал в блокнот короткие пометки.

Дал ему отговорить весь свой подготовленный текст, про надежность, потерю для отдела, похороны в среду и про вдову, которой комитет окажет всемерную поддержку.

Через двадцать минут я закрыл блокнот, встал и поблагодарил его. Он встал тоже, проводил меня до двери.

И уже у дверного косяка, надевая пальто, как бы между прочим, словно только что вспомнил, в лучших традициях Коломбо, я сказал:

— Да, мистер Стивенс. Чуть было не забыл уточнить. «Голден Стейт Сервисиз», это его вы обсуждали с Генри за день до его смерти? У него в ежедневнике помечен ваш разговор.

Это был тот самый, едва уловимый момент ради которого я сюда и пришел.

Большинство людей в такой ситуации отвечают сразу, да, помню, Уинстон тогда нашел странный счет, я ему объяснил что это за клиент, проверили, все в порядке. Либо он скажет первый раз слышу, что за компания.

Любой нормальный ответ будет мгновенный.

Стивенс на долю секунды остановился. Совсем чуть-чуть. Не пауза, скорее тончайшая задержка в моторике. Рука, теребившая запонку рукава, на одну неровную миллисекунду сбилась с ритма.

Правда лицо не дрогнуло. Голос остался ровным:

— «Голден Стейт»? — Он чуть приподнял брови, изображая будто отчаянно вспоминает. — Нет, не помню такой компании. Может, Генри что-то записал, я не знаю. У нас много контрагентов.

— Конечно, — сказал я. — Простите за беспокойство. Спасибо за уделенное время, сэр.

— Не за что, не за что.

В лифте я ехал один. Латунные двери закрылись, и кабина пошла вниз с легким гудением.

Стивенс знал «Голден Стейт». Знал отлично, заминка появилась именно на этом слове, а не на дате и не на имени Уинстона.

Явно знал больше, чем хотел показать. Это было видно по тому, что именно он не помнил, он вовсе не посмотрел на меня с недоумением, а уверенно отрицал, продолжая улыбаться.

Теперь я не сомневался, что Уинстон сделал запрос наверх, Стивенс ему сказал приказал ему забыть эту историю, что Уинстон и сделал. А потом подчеркнул дважды в блокноте, а через двое суток балясина на двенадцатой ступени якобы предательски поддалась под его рукой.

В лифте я подумал и о другом. Стивенс куратор финансов комитета по переизбранию.

В эти месяцы, когда вокруг этого комитета закручивается вся Уотергейтская спираль, человек на этой должности находится в эпицентре идеального шторма. Ну либо рядом с эпицентром.

Если в «Голден Стейт» открыт счет Реестра, в чем я уже почти не сомневался, и Стивенс об этом знает, то интересы Реестра и скандал Уотергейта в каком-то месте пересекаются. Не обязательно совпадают, не обязательно Реестр полностью замешан в этом, но пересекаются точно.

Потому что суета вокруг взлома штаб-квартиры демократов сейчас для всех в этом здании, включая Стивенса это естественная дымовая завеса, за которой удобно прятать собственные счета. Может быть, это пересечение случайное, Реестр просто воспользовался удобной обстановкой.

А может, и нет. Может, Реестр приложил руку к самому Уотергейту, не он его организовал, но кто-то из его людей приложил руку, их уши торчали отовсюду. Правда я пока сказать не мог точно. Но запомнил все это.

Лифт остановился на первом этаже, двери разошлись. Я вышел в вестибюль, миновал охранника с белой кобурой на ремне, толкнул стеклянную дверь и оказался на Пенсильвания-авеню.