3.1. Почему философия?

Знаменитая сатира Мольера «Мещанин во дворянстве» (Le Bourgeois Gentilhomme) была впервые представлена 14 октября 1670 года для двора Людовика XIV в не менее легендарном замке Шамбор, чья архитектурная и рукотворная сложность — проект которой, как утверждается, был разработан Леонардо — могла бы служить подходящей метафорой для той астробиологической сложности, которую мы ищем в рамках SETI (поиск внеземного разума). Эта комедия содержит следующий прелестный диалог между амбициозным, но не слишком искушенным главным героем и его учителем философии:¹

Господин Журден: Значит, кроме прозы и стихов ничего нет?

Учитель философии: Нет, сударь. Все, что не проза, — стихи, а все, что не стихи, — проза.

Господин Журден: А когда мы разговариваем, это что же такое будет?

Учитель философии: Проза.

Господин Журден: Как! Когда я говорю: «Николь, принеси мне туфли и дай мне ночной колпак» — это проза?

Учитель философии: Да, сударь.

Господин Журден: Честное слово! Я уже больше сорока лет говорю прозой и знать об этом не знал. Я вам премного благодарен за то, что вы мне это открыли.

Этот маленький шедевр стоит перечитывать каждый раз, когда очередной научный (или религиозный, политический и т. д.) ревнитель пытается принизить или высмеять философский анализ обсуждаемой проблемы. Вопреки общепринятому — и ошибочному — пониманию этой сцены, в то время как говорение прозой само по себе тривиально, само это прозрение крайне нетривиально, особенно в контексте образования и популяризации науки.² Не менее важно и понимание того, что разумные существа делают множество вещей, даже не подозревая об их месте в сложных классификационных схемах. Действительно, ревнители иногда оказываются правы, и некоторые философские изыскания сводятся лишь к изобретению вычурных слов для общеизвестных понятий и очевидно оправданных процедур. Однако гораздо чаще, особенно когда речь заходит о «больших вопросах» (таких как происхождение жизни и разума, вселенная или мультивселенная, парадокс Ферми), эти ревнители умудряются выглядеть столь же нелепо, как и господин Журден, поскольку оказываются неспособны вписать свои мысли и действия в более широкую картину мира. В конце концов, господину Журдену требуется помощь (тот самый широкий контекст, в который вписан цитируемый фрагмент) в написании любовного письма — задачи, очевидно, имеющей огромное значение и сложность для его жизни и социальных устремлений.

Философский взгляд не является чем-то факультативным, когда речь идет о таких молодых областях, как астробиология и SETI (поиск внеземного разума); он просто неизбежен.³ Некоторые из недавних мнимых раздоров между наукой и философией оказались на редкость бесплодными, как это всегда и бывало в истории идей. Совершенно очевидно, что даже если кто-то предвзято относится к философии — а здесь и далее в этой книге под ней понимается серьезная аналитическая философия, а не та аморфная масса «взглядов» и «нарративов», которую под тем же именем преподносят в постмодернистских кругах, — он делает это с риском стать «философом поневоле», по мудрому выражению лауреата Нобелевской премии Фрэнка Вильчека, одного из величайших физиков современности.⁴ Дополнительный импульс для философской дискуссии дает тот простой факт, что в любой научной дисциплине, как учит нас история науки, философские соображения (часто маскирующиеся под эстетические или этические суждения, смелые метафоры или «полеты воображения») всегда играли ключевую роль на этапе ее становления. Так было с химией во времена Лавуазье, науками о Земле во времена Хаттона, психологией во времена Вундта и космологией во времена Фридмана и Леметра. Впоследствии эти вещи могут отходить на второй план — как это произошло, например, в космологии после того, как в середине 1960-х годов завершился «великий спор» между стандартной релятивистской космологией и альтернативной теорией стационарной Вселенной — и отдаляться от повседневной работы практикующих исследователей, но они сыграли важнейшую роль, о чем свидетельствует даже беглый, не страдающий близорукостью взгляд на базовые постулаты и концепции этой области.

Это с очевидной силой применимо к исследованиям в области астробиологии и SETI (поиск внеземного разума). Можно пойти дальше и утверждать, что сама идея объединения различных направлений исследований и открытий в то, что с середины 1990-х годов отчетливо признается «астробиологической революцией», по своей сути глубоко философична. В этом нет абсолютно ничего плохого: напротив, плодотворность такого синтетического начинания ясно свидетельствует о том, что время подхватить вольтеровский факел еще не полностью ушло. С самого начала поиск жизни в других мирах имел важное эпистемологическое содержание: проблема распознавания жизни, развившейся в среде, существенно отличающейся от земной, очевидно, не может быть решена на чисто эмпирическом уровне при нашем нынешнем и ожидаемом в ближайшем будущем понимании фундаментальных биологических процессов. То же самое относится и к более сложным вопросам о всеобщей астробиологической сложности и ее эволюции. И в еще большей степени это относится к проблемам, с которыми сталкиваются именно в исследованиях SETI (поиск внеземного разума) и которые я рассмотрю в оставшейся части этой главы.⁵

Хотя очевидно, что философские вопросы необходимы при любом обсуждении проблемы жизни и разума в других частях Вселенной, существует четко очерченная часть философского багажа, которую мы оставим у входа. Частично она состоит в уводящем в сторону настойчивом внимании к вопросам дефиниций. Дать точное определение как жизни, так и разуму в настоящее время невозможно, что с готовностью признают почти все биологи и когнитивисты. Это, однако, вряд ли мешает кому-либо из них заниматься своими исследованиями в повседневной научной работе или даже размышлять в синтетическом ключе о передовых проблемах своих дисциплин. Эволюционный биолог, моделирующий совместную эволюцию хищника и жертвы в истории жизни, не прекратит свою работу — и, пожалуй, не лишится сна из-за того, что в случае крайней необходимости не сможет сказать точно, чем именно являются изучаемые ею объекты. Точно так же и когнитивный психолог, исследующий зрительное восприятие, вряд ли часто будет испытывать искушение уйти в банковское дело из-за того, что у нас, в конечном счете, нет строгого определения восприятия или множества других ментальных явлений.⁶ Они интуитивно понимают то, что уже неоднократно демонстрировала история науки, а именно: формализации и определения появляются после того, как проведена большая часть исследований в данной области, а не до этого. Глубоко ошибочная идея «сначала определения!» — это пережиток эпохи логического позитивизма с его явной или неявной верой в индукцию и формализацию; подобный подход характеризует догёделевское и допопперовское мышление о науке и истине. Чем универсальнее и повсеместнее концепт, тем сложнее задача его определения. Прежде всего, интуитивное понятие числа обеспечивало плодотворные исследования в математике на протяжении тысячелетий, прежде чем появление современной теории множеств в качестве аксиоматического фундамента современной математики наконец сделало возможным общее формальное определение числа (благодаря таким фигурам, как Фреге, Рассел, Уайтхед, Гёдель, Тьюринг, Чёрч, Клини и Пост).⁷ В сокровищницах истории науки скрыто множество других примеров того, как формализация парадигм (включая точные определения) происходила лишь на более поздних этапах развития зрелых дисциплин.⁸

Нет никаких оснований сомневаться в том, что астробиология и исследования SETI (поиск внеземного разума) будут соответствовать той же общей картине. Если уж на то пошло, «экзотический» (в обиходном смысле) характер этой области сделает осторожность в формализации скорее более, чем менее выраженной. Реальная проблема заключается в том, до какой степени мы можем достичь интуитивного понимания проблем в этой области, что, конечно же, является необходимым условием для успешных исследований, что само по себе весьма отличается от наличия какого бы то ни было формального определения. Точно так же отсутствие формальных определений не будет мешать или препятствовать исследованиям в этих областях, как отсутствие формального определения жизни не мешало и не препятствовало исследованиям в эволюционной биологии, а неопределенность в дефиниции Вселенной не мешала и не препятствовала исследованиям в космологии. Таким образом, сильное и широко распространенное желание бичевать SETI (поиск внеземного разума) как проект, испытывающий «трудности с дефинициями», говорит нам больше о глубокой и иррациональной неприязни к SETI (поиск внеземного разума), нежели о самом этом начинании.

Тот факт, что SETI (поиск внеземного разума) недавно отметил свой полувековой юбилей, в данном отношении уводит в сторону, подобно часто повторяемому и лестному⁹ — но, строго говоря, ошибочному! — утверждению, что древние друиды, строители Стоунхенджа и других мегалитических памятников, занимались астрономией. Действительно, они обладали важными астрономическими знаниями и, возможно, даже умели предсказывать определенные астрономические явления, такие как восход и заход небесных тел, имевших для них культурное значение. Однако астрономические знания — это лишь необходимое, но не достаточное условие для занятия астрономией как исследовательской дисциплиной. Систематика, теоретическая база, понятие о причинах и стремление их понять — всё то, что является истоком начинания, которое мы называем наукой (включая астрономию), берет свое начало лишь во времена позднего Возрождения, в частности в трудах Коперника, Тихо, Везалия, Кеплера и, прежде всего, Галилея. То же самое относится и к SETI (поиск внеземного разума): нечто существовало с конца 1950-х годов, но оно не было достаточно хорошо обосновано до гораздо более позднего времени.

Можно пойти дальше и заявить, что настоящий SETI (поиск внеземного разума) еще едва ли начался (что объясняет, в более чем формальном смысле и без всякого каламбура, почему он до сих пор не увенчался успехом).¹⁰ Именно это пограничное, изменчивое состояние делает его еще более интересным и интригующим в эти дни астробиологической революции. Таким образом, что касается вопроса дефиниций, нет видимых причин, по которым нам следовало бы подходить к исследованиям в области астробиологии и SETI (поиск внеземного разума) как-то иначе, нежели это было наглядно продемонстрировано в истории других научных дисциплин. Интуитивные концепции жизни и разума развиты достаточно, чтобы сделать возможными плодотворные исследования в этих областях, точно так же, как интуитивное представление о жизни позволяет проводить исследования в земной биологии и других науках о жизни. Что еще более существенно, интуитивное распознавание таких культурных свойств, как развитые технологии, готовность к коммуникации, ксенофобия/ксенофилия и тому подобное, необходимо для формулирования деятельности в рамках SETI (поиск внеземного разума), хотя впоследствии, по мере достижения лучшего понимания, его можно будет отбросить, подобно строительным лесам.

Ясно, например, что дарвиновская эволюция на Земле привела в лучшем случае к появлению лишь нескольких разумных видов¹¹ и только одного, обладающего технологическими возможностями для участия в исследованиях SETI (поиск внеземного разума) и аналогичной космической деятельности. В этом контексте точное определение разумного вида (и тем более вида, обладающего сознанием; см. тревожные замечания таких исследователей, как Джулиан Джейнс, Дэвид Рауп, Тор Норретрандерс и Кристоф Кох, показывающие, что сознание в любом случае представляет собой гораздо меньше того, что под ним понимается в обиходе¹²) излишне; хотя понимание того, что в контексте SETI (поиск внеземного разума) всё может быть радикально иначе, весьма желательно, нам необходимо действовать в том же, в широком смысле операционалистском ключе. По этой причине мы будем использовать термины «внеземной разум», «разумные существа», «софонты» и так далее в их нетехнических или обиходных значениях — примерно как условные обозначения для существ, в осмысленном взаимодействии с которыми мы заинтересованы. Дэвид Лэмб следующим образом резюмировал этот прагматичный подход:¹³

Что мы обычно имеем в виду, когда говорим о «разуме»? Его трудно определить, но он должен включать в себя некоторые из следующих характеристик: способности к рассуждению, творчество, изобретательность, воображение, дальновидность, рефлексию, способность к обучению, решению задач и некоторые коммуникативные способности. Они должны использоваться таким образом, чтобы это свидетельствовало об определенной координации. В этом отношении было бы ошибкой начинать с определения разума; скорее, лучше указать на то, что он делает на самом деле и что ему действительно требуется для функционирования.

Это интуитивное понимание остается в силе, даже если конкретное взаимодействие считается нежелательным по соображениям безопасности, морали или по каким-то иным причинам; оно также применимо, если взаимодействие носит чисто односторонний или «археологический» характер, то есть если мы обнаруживаем следы и останки древней технологической цивилизации, которая к настоящему времени уже угасла. Во всех этих случаях, по-видимому, нет никаких сомнений в разумном аспекте рассматриваемых существ, независимо от того, существуют ли они в настоящее время или нет, дружественны ли они, безразличны или враждебны и так далее.

В оставшейся части этой главы я рассмотрю четыре важнейших философских допущения, встроенных (обычно неявно или даже бессознательно) во все формулировки парадокса Ферми. После этого я рассмотрю ключевой методологический принцип — неисключительность, очерченный в разделе 1.5, который необходим для оценки решений. Наконец, будут кратко исследованы несколько вспомогательных вопросов, сопутствующих любому релевантному обсуждению проблемы, в частности, влияние постбиологической эволюции и применимость (или неприменимость) пресловутого уравнения Дрейка.

3.2  Философский натурализм

Здесь нет необходимости пускаться в пространные дебаты о метафизическом натурализме.¹⁴ Достаточно использовать значительно сокращенную версию философской доктрины методологического натурализма, которая гласит, что мы не должны призывать на помощь сверхъестественные силы и способности в поисках объяснения наблюдаемых явлений. Это, очевидно, не предполагает какого-либо отношения к существованию таких сверхъестественных сил, а лишь означает, что наши объяснительные механизмы не апеллируют к ним ни явно, ни неявно. Возникший из светской мысли Просвещения, методологический натурализм лучше всего выражен в знаменитой фразе Лапласа, адресованной первому консулу Французской республики Наполеону Бонапарту: Je n’avais pas besoin de cette hypothèse-là.¹⁵

Очевидно, что методологический натурализм является основой всей науки, насущным хлебом как повседневных исследований, так и наших грандиозных теоретических синтезов. Он оказался чрезвычайно успешным и до сих пор не столкнулся ни с какими существенными препятствиями. (Здесь я пренебрегаю идеологическим попугайничаньем креационистов и сторонников теории «разумного замысла», поскольку оно лишено какого-либо интересного содержания.) Хотя само по себе это не означает, что он останется столь же успешным и впредь — это было бы плохой формой индуктивизма, — у нас, безусловно, нет никаких оснований сомневаться в нем как в рабочей гипотезе при рассмотрении парадокса Ферми.

Успехи науки со времен так называемой научной революции XVII века привели к мировоззрению, которое можно назвать натуралистическим, поскольку оно предполагает отсутствие сверхъестественных сил и влияний на явления, с которыми имеет дело наука.¹⁶ Здесь, как и в случае с разумом или обнаружимостью, я использую грубое, нетехническое определение, которое вполне достаточно для осмысленной дискуссии.

В истории были и некоторые примечательные исключения из этого правила. Например, Альфред Рассел Уоллес, первооткрыватель (совместно с Дарвином) естественного отбора, который в нескольких отношениях является предшественником современной астробиологии, утверждал, что хотя естественный отбор и способен породить огромное разнообразие микробной, растительной и животной жизни, наблюдаемое нами в земной биосфере, его недостаточно для создания человеческого разума и его более сложных качеств.¹⁷ Он не видел никаких селективных преимуществ в таких вещах, как способность к абстрактной математике, эстетическое восприятие музыки или исследование происхождения мира (более того, некоторые из них вполне можно истолковать в духе «Монти Пайтона» как недостатки!). То, что Уоллес писал о людях, в принципе, может быть обобщено для обсуждения других разумных видов во Вселенной; тот факт, что сам он выступал против существования внеземной жизни, в данном отношении несущественен.

Хотя это и не обязывает нас принимать метафизический (или онтологический) натурализм, отвергающий существование сверхъестественных сил и способностей, следует помнить об одном важном моменте, особенно когда мы обсуждаем преднамеренные или культурные артефакты в контексте парадокса Ферми. Метафизический натурализм с современной точки зрения тесно связан с физикализмом — доктриной, отвергающей нефизические причины физических следствий (особенно в философии сознания, но это применимо и в более широком смысле). Наше обсуждение возможных воздействий внеземного разума на космологическую среду будет полностью физикалистским по букве и духу, но это всё же не обязывает нас к метафизическому натурализму. Любой читатель, добравшийся до следующей главы, столкнется с выдающейся сверхъестественной (в метафизическом смысле) гипотезой в разделе 4.3, наряду с еще более интересными контрпримерами в разделах 4.5 и 4.7.

Даже умеренный методологический натурализм может увести нас в тонкости и трудности, касающиеся, например, роли философского поиска в формулировании синтетических гипотез о мире.¹⁸ В контексте парадокса Ферми это может быть интересным, поскольку многие из предлагаемых решений действительно находятся на стыке науки и философии, а некоторые из них могут рассматриваться в первую очередь как философские гипотезы. В этом вопросе я предлагаю «стиснуть зубы» и принять идею о том, что философия способна генерировать плодотворные синтетические гипотезы о мире, которые могут быть проверены последующим расширением наших эпистемических возможностей и новыми эмпирическими данными.

Возможно, важная тонкость заключается в предположении, что дихотомия между естественным и сверхъестественным применима к «внутренней» перспективе наблюдателей, находящихся внутри космологической области, или «вселенной». Это различие важно для тех дискуссий, которые не ставят под сомнение натурализм как таковой, но допускают различные толкования «естественного» в зависимости от «внутренней» или «внешней» перспективы. Например, Макс Тегмарк в ряде работ отстаивает радикальную онтологию, в которой все возможные математические структуры реализуются в какой-то части (очевидно, огромной) мультивселенной. Некоторые части, подобные нашей, основанные на таких структурах, как гильбертовы пространства стандартной квантовой механики, поддерживают жизнь и наблюдателей, которых Тегмарк называет «самоосознающими субструктурами». Он подчеркивает, что существует ключевое различие между внутренней и внешней перспективами, причем первая — это то, на что мы, как субструктуры, обречены, а вторая представляет собой «платоновский» взгляд извне, находящийся за пределами какой-либо конкретной низкоэнергетической локальной физики.¹⁹

Очевидно, что с внутренней точки зрения силы и возможности из области, лежащей за пределами собственной — возможно, других эволюционировавших самоосознающих субструктур, но теперь уже субструктур более крупной структуры, — не будут ограничены локальными законами физики, и, следовательно, технически могут квалифицироваться как сверхъестественные. Конечно, это не влечет за собой никакого реального нарушения законов физики на самом высоком уровне, а именно на уровне «конечной теории ансамблей» Тегмарка. Однако любому количеству внутренних наблюдателей это может показаться нарушением законов их локальной физики. Хотя сценарий Тегмарка экстремален, он преподносит общий и важный урок: то, что на первый взгляд кажется натуралистическим объяснением — и выглядит как «чистая методология», — обычно сопряжено с неявными онтологическими обязательствами, особенно когда речь идет о наших лучших современных физических теориях (таких как теория струн и инфляционная космология). Это важный урок для рассмотрения некоторых наиболее странных кандидатов на разрешение парадокса Ферми, особенно в главе 4.

Конечно, мы вполне могли бы совместить супранатурализм и парадокс Ферми. Старые концепции множественности миров, согласно которым Творец наделил множество звезд обитаемыми планетами — или даже, как полагал Уильям Гершель, обитаемыми звездами — и не отдавал явного предпочтения какому-то одному из своих многочисленных творений, сталкиваются, возможно, с еще более сильными формами парадокса, чем любые натуралистические воззрения, обсуждаемые в этой книге.²⁰ Но это нарушило бы еще более фундаментальный руководящий принцип: полезность. Любое решение вопроса Ферми, найденное в рамках полностью натуралистической картины, оставалось бы в силе, даже если бы мы допустили подобную безобидную (по отношению к рассматриваемой проблеме) форму супранатурализма. Единственной причиной постулировать супранатурализм в контексте нынешней дискуссии была бы вера в то, что сверхъестественный Творец устроил всё таким образом, чтобы парадоксальный вывод не следовал. Например, Он/Она мог бы создать только один разумный вид, поскольку в этом и заключалась цель всего Творения, как утверждали западные монотеистические традиции на протяжении большей части своей истории (см. раздел 4.3). Возможно, далекие звезды и их планеты, которые мы открываем сегодня, не существуют «на самом деле», а являются лишь оптическими иллюзиями, как в гигантском планетарии; возможно, они существуют, но необитаемы, поскольку Творец не наделил их необходимой «искрой жизни»; возможно, они существуют и населены другими живыми существами, ни одно из которых не обладает «искрой разума», и так далее. Иронично — и это действительно демонстрирует интеллектуальную несостоятельность подобных взглядов, — что сегодня нам даже не нужен супранатурализм, чтобы представить себе подобный сценарий! Мы встретимся с некоторыми версиями натуралистического замысла в главе 4 в виде гипотез планетария/симуляции. Следовательно, в дискуссиях, связанных с парадоксом Ферми, супранатурализм фактически является заведомо бесперспективной идеей. Самое лучшее, что можно сделать, — это просто отвергнуть его.²¹

3.3  Научный реализм

Термин «реализм» настолько широко использовался в истории философии для обозначения столь разных вещей, что многие открыто воздерживаются от его дальнейшего (зло)употребления.

К счастью, нам здесь нужен не какой-то глубокий смысл или общая эпистемологическая трактовка, а довольно обыденное наблюдение: в большинстве случаев мы достигаем наилучших результатов, следуя эмпирическим данным и интерпретируя их самым прямым и простым образом — не только в научной деятельности по объяснению и предсказанию, но и в других сферах, таких как спорт, банковское дело или секс. Конечно, существует множество примеров того, как «глаза нас обманывают» в повседневной жизни, науке и искусстве, но их доля в общей совокупности наблюдений крайне мала — по крайней мере, до тех пор, пока мы не дойдем до очень сложных теоретических областей, таких как квантовая механика или общая теория относительности (или произведений художников, хотя бы частично вдохновленных этими теориями, например М. К. Эшера). Иными словами, в дальнейшем я буду следовать куайновскому рецепту использования научного знания в качестве мерила реализма: реально то, что установлено эмпирической наукой и, в частности, с помощью таких методов, как наблюдение и эксперимент. Таким образом, Уран, иносиликаты, Pseudoceros dimidiatus и аэропорт Осака/Киото, несомненно, реальны, в то время как единороги, призраки, черная магия и круглые квадраты — нет. Многие другие вещи также могут быть реальными, но мы пока не знаем этого наверняка; среди них, конечно же, и внеземные разумные существа. Заметим, что это крайне слабое понимание реализма, которое вообще не относится к чисто теоретическим или абстрактным сущностям, не накладывает никаких обязательств в отношении таких «привычных подозреваемых», как математические объекты или универсалии, и вообще не выдвигает никаких утверждений о теориях и их моделях. Скорее, оно связано с попытками определить науку через её устремления: наука направлена на создание истинных описаний вещей в мире.²²

Реализм в этом слабом смысле настолько важен для всей постренессансной научной деятельности, что существует очень мало случаев, когда он всерьез подвергался сомнению. И даже в таких случаях, как в некоторых наиболее крайних субъективных версиях копенгагенской интерпретации квантовой механики, отрицалось не существование или достоверность эмпирических результатов, полученных в ходе исследований, а лишь наше истолкование лежащей в их основе физической реальности. Напротив, нереализм в контексте парадокса Ферми требует от нас отвергнуть достоверность огромного объема эмпирических данных, накопленных за десятилетия или даже столетия кропотливой работы в области наблюдательной астрономии.

Некоторые недавние работы, посвященные дискуссиям о научном реализме, могут косвенным образом иметь отношение к астробиологии и исследованиям в области SETI (поиск внеземного разума). Например, Майкл Фридман и Филип Китчер утверждали, что проект объединения различных явлений в рамках нескольких относительно простых объяснительных теорий, столь успешный до сих пор, оправдывает научный реализм.²³ Если бы реальность электричества и магнетизма сильно отличалась от наших научных описаний, то тот факт, что единая классическая теория — а именно электродинамика Максвелла — успешно объясняет грозы, работу электрических трамваев, поведение стрелки компаса и магнитное пересоединение в солнечной короне, был бы весьма удивительным и неожиданным. Поскольку астробиология представляет собой еще один проект «объединения» (и действительно, есть много причин полагать, что это так),²⁴ она может дать еще одно основание для принятия этих более фундаментальных доктрин реализма. Однако это лишь дополнительное преимущество. Для практических целей, и особенно для анализа и оценки возможных решений парадокса Ферми, нам нужна гораздо более слабая форма той же лежащей в основе идеи. Тем не менее и она для кого-то слишком сильна, и в главе 4 мы увидим, что некоторые готовы расстаться с ней, чтобы получить — высокой ценой, если несколько предвосхитить события, — жизнеспособное решение.²⁵

3.4  Коперниканство

Коперниканство обычно является единственным философским элементом, явно присутствующим в дискуссиях о парадоксе Ферми; то, что это опасное упрощение, не должно мешать нам осознавать его центральную роль в парадоксе. Коперниканство иногда называют «принципом заурядности» или чем-то подобным. Это вводит в заблуждение, и не только по семантической причине, поскольку слово «заурядный» (mediocre) обычно определяется и понимается как «умеренного или низкого качества»,²⁶ что, очевидно, не имеет никакого отношения к астробиологическому контексту. Еще большая проблема заключается в том, что оно предполагает упорядочивание элементов неким четко определенным образом, что, даже если и возможно, уж точно не очевидно. Возможно, более удачным названием было бы «принцип типичности», и он действительно получил некоторое распространение в недавних работах по квантовой и струнной космологии.²⁷

Если мы принимаем коперниканство, то в разумных временных и физических рамках мы ожидаем, что статус биологической эволюции на Земле будет отражать среднегалактический уровень для данного возраста нашей среды обитания. Мы не ожидаем — если только у нас нет конкретных причин полагать иначе! — что мы эволюционировали исключительно рано или исключительно поздно внутри того интервала, в пределах которого эволюция разума физически возможна.²⁸ Мы также можем сформулировать это эквивалентным образом следующим образом: временной масштаб эволюции разума на Земле близок к медиане распределения физически возможных временных масштабов эволюции разума в любой точке Вселенной. Это, очевидно, спорно, о чем свидетельствуют дебаты вокруг так называемого антропного аргумента Картера против SETI (поиск внеземного разума).²⁹ На мой взгляд, ограничения, связанные с физической возможностью, на самом деле достаточно для опровержения общего пессимистического вывода аргумента Картера, но здесь нет необходимости вступать в эту сложную дискуссию. Вместо этого мы просто отметим, что коперниканство предлагает не только потенциально проверяемые гипотезы, но и целые исследовательские программы, время которых, очевидно, еще впереди. Это признают даже исследователи, умеренно скептически относящиеся к (зло)употреблению коперниканством, такие как Калеб Шарф в своей недавней научно-популярной книге «Коперниканский комплекс».³⁰

Точно так же у нас нет причин полагать, что текущее астробиологическое состояние Млечного Пути — каким бы оно ни было — не отражает точно среднее астробиологическое состояние современной Вселенной или, по крайней мере, ее обитаемого подмножества.³¹ Именно в этом кроется обоснование предположения (широко используемого в ортодоксальном SETI (поиск внеземного разума) со времен пионерских идей Иосифа Шкловского и Карла Сагана), согласно которому большинство членов гипотетического «Галактического клуба» коммуницирующих цивилизаций значительно старше нашей.³² Это распределение отражает лежащее в его основе распределение возрастов планет земного типа в сочетании с простым эффектом наблюдательной селекции: даже незначительно более молодые цивилизации будут необнаружимы с межзвездных расстояний, тогда как более старые — если они не вымрут — обнаружить удастся. Поскольку наша собственная цивилизация, по сути, только что появилась на космической сцене, не имеет абсолютно никакого смысла искать более молодую цивилизацию (по крайней мере, в настоящее время; все может сильно измениться, если человечество просуществует как технологическая цивилизация в течение любого астрономически значимого периода времени, например нескольких миллионов лет).

Однако интуитивное впечатление может неточно отражать количественную реальность. Насколько именно старше человечества, по нашим ожиданиям, должна быть средняя галактическая цивилизация? Одно лишь коперниканство не сможет ответить нам на этот вопрос, как и любой другой «-изм», — на данном этапе нам необходимы твердые эмпирические данные. Этот вопрос, наряду с аналогичными (например, «Является ли Солнце типичной звездой?»), четко определяет важную программу исследований.³³ Величина этой разницы в возрасте, однако, постоянно недооценивалась еще до того, как в 2001 году стали известны результаты Лайнуивера. В ортодоксальной литературе по SETI (поиск внеземного разума) не обсуждается разница в возрасте порядка миллиардов лет, что свидетельствует об оптимистической предвзятости со стороны авторов. Разумеется, были и достойные исключения. В частности, Николай Кардашёв более 30 лет назад написал слова, которые сегодня можно повторить почти дословно:³⁴

Большинство экспериментальных поисков внеземных цивилизаций исходят из позиции «земного шовинизма». Таким образом, несмотря на критику того, что вероятность найти цивилизацию на нашем уровне развития и — более того — среди ближайших звезд на самом деле близка к нулю, поиск цивилизаций земного типа продолжается. Решение проблемы не продвинулось и не продвинется вперед, пока не изменятся исходные концепции и, следовательно, стратегии поиска... Внеземные цивилизации еще не найдены, потому что, по сути, их еще и не искали.

(Заметим, что то, что Кардашёв называет «исходными концепциями», — это именно те философские вопросы, которые мы обсуждаем в этой главе!) Это косвенно свидетельствует о том, насколько поверхностно коперниканство анализировалось до сих пор в астробиологическом контексте — если вообще воспринималось достаточно серьезно. Оставляя пока в стороне вопрос о (не)практичности любой конкретной деятельности в области SETI (поиск внеземного разума) в отношении объектов возрастом в миллиарды лет, сам факт того, что первые наивные «модели» SETI (поиск внеземного разума) эпохи отцов-основателей не принимали во внимание эту возможность (вместо этого прямолинейно предполагая, что наша цивилизация близка к типичной), свидетельствует о том, что в самых разных условиях коперниканство бездумно упрощается. На противоположном полюсе современные теоретики «уникальной Земли» часто не задумываясь игнорируют или принижают коперниканство, даже когда уровень нашего эмпирического понимания рассматриваемых вопросов очевидно низок и нет абсолютно никаких причин сомневаться в коперниканском допущении заранее. Таким образом, нам необходимо лавировать между Сциллой наивности и Харибдой игнорирования проблемы.

Важно отделять соображения предпочтения или даже целесообразности от нашего анализа того, что мы могли бы разумно считать типичным. Очевидно, что далеко не всё, что мы могли бы в принципе увидеть, является типичным. Как обсуждалось в главе 1, тот факт, что мы не наблюдаем сверхцивилизаций (например, III типа по Кардашёву) в Млечном Пути, несмотря на более чем достаточное время для их возникновения, prima facie проще всего объяснить, постулировав ничтожно малую вероятность их существования в целом. С другой стороны, если по какой-то неизвестной доселе причине процесс возникновения таких сверхцивилизаций длится гораздо дольше, будучи сопоставим с хаббловским временем, то вполне в духе коперниканства будет сделать вывод, что они обычны, если усреднить по всем временам. Некоторые из существующих ныне малых цивилизаций — человечество, к примеру — могли бы обоснованно надеяться стать сверхцивилизацией в будущем и оставаться в этом состоянии очень долгое время.

Очевидная ловушка при применении коперниканства в науке в целом и в астробиологии в частности заключается в том, чтобы предполагать — явно или, почти всегда, неявно, — что базовое распределение в пространстве параметров является нормальным, или гауссовым. Обычно это неверно по тем или иным физическим причинам; например, распределение возрастов землеподобных планет не может быть нормальным, поскольку они, очевидно, ограничены сверху возрастом тонкого диска, как обсуждалось в главе 2.³⁵ Однако насколько велика ошибка, совершаемая при допущении нормального распределения вокруг некоторого среднего значения, в общем случае неясно. К сожалению, в этом малознакомом контексте выбросы, скорее всего, окажутся «черными лебедями» — редкими событиями с колоссальными и непредсказуемыми последствиями.³⁶

Конечно, коперниканство — это всего лишь принцип: сам по себе («в изоляции») он не может проделать за нас объяснительную работу. Его необходимо сочетать с верными эмпирическими знаниями и теоретическими представлениями о мире. Если же его соединить с неверными идеями — или ошибочными эмпирическими результатами, — он не только не поможет нам, но может еще больше все запутать. Хорошим примером такого превратно понятого коперниканства служит широко распространенное в викторианскую эпоху и воплощенное во внутренней логике уэллсовской «Войны миров» предположение о том, что, поскольку кант-лапласовская космогония подразумевала, что Марс старше Земли, коперниканским следствием должно быть то, что марсианская цивилизация технологически более развита, чем земная. Марсианские «каналы», таким образом, интерпретировались как глобальные макроинженерные проекты этой марсианской цивилизации, что служило доказательством данной коперниканской гипотезы.³⁷ При такой посылке вывод вполне разумен: даже более века спустя мы всё еще слишком мало знаем о динамике культурной эволюции, чтобы предложить убедительную альтернативную модель зависимости технологического развития от времени. Но посылка (истинность теории Канта — Лапласа) была неверной, поэтому и коперниканские выводы, которые сегодня были бы классифицированы как относящиеся к исследованиям SETI (поиск внеземного разума), оказались несостоятельными. Нам нужно остерегаться подобных заблуждений в гораздо более сложном и интуитивно менее понятном контексте современной астробиологии.

3.5. Градуализм (и ложные следы)

Хотя мы будем рассматривать градуализм в том смысле, который интуитивно — и блестяще — отражен в лозунге Лайеля «настоящее — ключ к прошлому!», следует иметь в виду, что возможны и другие его трактовки, которые действительно предлагались за долгую историю этого учения. Градуализм по сути предполагает, что при объяснении свидетельств прошлого мы должны учитывать только те процессы, которые доступны нашему систематическому исследованию (в настоящем, поскольку любое наблюдение происходит в эпохи, достаточно близкие для того, чтобы во всех практических отношениях считаться одновременными³⁸). Иными словами, нам нет нужды постулировать какие-либо эпохи, существенно отличающиеся от нынешней с точки зрения действующих сил и процессов. Если же нам кажется, что мы наблюдаем такую эпоху, это должно быть следствием либо нашего неполного понимания современных процессов (что никогда нельзя исключать), либо нехватки теоретической искушенности для построения объяснения, основанного исключительно на современных процессах.

Это учение, разумеется, было сформулировано в контексте наук о Земле, и у него есть важные ограничения, которые часто упускаются из виду. Во-первых, Земля действительно очень мала в космических масштабах, и всё на ней происходит примерно в одном и том же месте. Если мы хотим обобщить этот принцип, мы должны допустить возможность нашего буквального заглядывания в прошлое, то есть космологию. Градуализм послужил стимулом для создания главного исторического соперника стандартной космологической модели — теории стационарной Вселенной Бонди, Голда и Хойла.³⁹ И там он показал себя не с лучшей стороны, хотя сам этот вызов стал вехой в истории дисциплины. Не будет преувеличением утверждать, что поражение градуализма в космологии привело к становлению последней как современной наблюдательной науки.⁴⁰ Наши космологические объяснения сегодня прочно основаны на реальности прошлых эпох, разительно отличавшихся от всего, что мы наблюдаем сегодня.

В науках о Земле градуализм закрепился ещё прочнее после победы Лайеля над катастрофистами в середине XIX века.⁴¹ Однако после 1980 года он подвергся подрыву со многих сторон, в частности, из-за понимания того, что история жизни на Земле была действительно (а не только кажущимся образом, как было ясно уже давно) прерывистой, нарушаясь крупными катастрофами, которые приводили к эпизодам массового вымирания. Некоторые из этих катастроф, как было признано после ожесточенной и затяжной борьбы, были вызваны внеземными причинами, а именно столкновениями малых тел Солнечной системы с Землей. Наиболее отчетливо это проявилось в случае массового вымирания в конце мелового периода, но в данном контексте обсуждались и другие эпизоды массовых вымираний.⁴² Другие спекулятивные гипотезы, предлагаемые в качестве причин катастрофических событий в прошлом Земли, включают близкие взрывы сверхновых/гамма-всплесков или встречи Солнечной системы с межзвездными облаками, что приводило к резкому изменению климата на Земле. Но даже эта вновь обретенная свобода обсуждать катастрофические объяснения быстро оказалась слишком тесной. В последнее время катастрофические события привлекаются в качестве лучших теоретических объяснений чрезвычайно разнообразных исторических явлений, включая происхождение Луны, происхождение различных семейств астероидов (а также недостающего семейства Цереры), систематическую разницу в высоте между северным и южным полушариями Марса, 98-градусный наклон оси Урана, ретроградную орбиту Тритона и формирование наблюдаемых крупномасштабных структур на Меркурии, Япете или Дионе.⁴³ В некотором смысле за последнюю четверть века катастрофические объяснения стали едва ли не правилом, а не исключением. Радикальный характер этих кардинальных перемен по многим причинам преуменьшался и, очевидно, пока не привел к формулированию (нео)катастрофизма как единой доктрины — но это, возможно, и излишне. Сам контекст современных исследований в планетологии и науках о Земле таков, что общие философские принципы постепенно отходят на второй план и играют меньшую роль по мере того, как в повседневной практике открывается всё больше эмпирических примеров общих закономерностей и законов.⁴⁴

Фактически, сегодняшнее положение дел таково, что можно задать почти противоположный вопрос: после стольких эмпирических открытий в науках о Земле и смежных областях и после стольких дискуссий в авторитетных научных журналах, начиная с «Теории Земли» Хаттона, как получилось, что градуализм рассматривается здесь как философское допущение (или принцип), а не как простой вопрос, требующий эмпирического решения в ту или иную сторону? Не является ли это шагом назад по сравнению с нашим стремлением разрешить парадокс Ферми удовлетворительным научным образом? Неужели мы действительно думаем, что вольтеровский «факел науки» выпал из рук и именно сейчас его нужно подхватить?

На самом деле ситуация сложнее. Градуализм рассматривается здесь как философский принцип, а не просто как эмпирический факт, поскольку его определение, разрешение и область применимости исторически окружали многочисленные двусмысленности. Очевидно, что для разных людей в разные эпохи он означал разные вещи. Само собой разумеется, что та часть анализа, которая явно необходима для распутывания различных нюансов значения и доктрины, должна носить эпистемологический и методологический характер. Утверждение о том, что конкретный пример общего феномена X происходил малыми шагами в течение длительного периода времени, является эмпирическим. Если эмпирические исследования действительно говорят нам об этом, мы можем сделать вывод, что этот конкретный пример X был постепенным, и это может дать нам некоторое подтверждение постепенной природы X в целом (хотя то, насколько весомым является такое доказательство, зависит от дальнейших допущений относительно вероятности, вывода и обоснования). Доказать общее утверждение для X во всех случаях — задача совершенно иная и, возможно, невыполнимая; в астробиологическом контексте проблема усугубляется тем, что есть все основания ожидать гораздо большего разнообразия возможных контекстов, в которых возникают примеры X, по сравнению с тем, что традиционно рассматривалось в науках о Земле. Например, частота и распределение землетрясений по силе на Земле, по крайней мере в принципе, определяются особенностями тектоники плит, которые, в свою очередь, задаются глобальными параметрами, зафиксированными во время аккреции Земли 4,556 млрд лет назад; такими глобальными параметрами являются общая масса и плотность планеты, а также её химический состав, особенно количество долгоживущих нуклидов r-процесса, таких как ²³⁸U и ²³²Th. На другой планете земного типа в Млечном Пути, где эти планетарные параметры иные, частота и диапазон интенсивности землетрясений будут другими; это утверждение кажется бесспорным. Гипотетические жители такой планеты могли бы прийти к совершенно иным выводам о природе землетрясений по сравнению с тем, как развивались науки о Земле в нашей истории; хотя их последствия часто катастрофичны, само существование землетрясений не рассматривалось как аргумент в пользу катастрофизма против градуализма, поскольку они одновременно локальны с точки зрения последствий и происходят достаточно часто, чтобы подпадать под лайелевское «настоящее» (которое является ключом к прошлому). Мы можем представить себе планету земного типа, где землетрясения происходят лишь раз в столетие или даже реже, но всегда с огромной силой. Считались бы они постепенным явлением?

Поэтому ахиллесовой пятой градуализма является его зависимость от неоднозначно определяемых временных масштабов; такие масштабы изобретены людьми и представляют собой культурные артефакты, а не нечто, заложенное в самой природе. Планетарная и галактическая истории не навязывают каких-либо предпочтительных временных масштабов. Таким образом, оцениваем ли мы вероятность решающего катастрофического события в расчете на год, миллион или миллиард лет, это не должно влиять на наши выводы и их интерпретацию — но, очевидно, на более длительных временных масштабах градуализм выглядит весьма «прерывистым», и его объяснительная сила значительно снижается.

Действительно, насколько длительным должен быть период протекания затяжного явления, чтобы мы могли сделать вывод о его постепенности? Год? Средняя продолжительность человеческой жизни? Тысяча лет? Отрезок времени, сопоставимый с геологическим периодом, например пермским или юрским? Промежуток времени, сопоставимый с хаббловским временем? В отличие от некоторых более простых эпох, мы не полагаемся на данные свыше эталонные шкалы времени. Как пишет выдающийся палеонтолог Дэвид М. Рауп:⁴⁵

Интересный аспект истории изучения метеоритов заключается в том, что униформистские доктрины Лайеля и его последователей смогли вобрать в себя новые факты и концепции без серьезного изменения базового катехизиса. Метеориты падают и образуют кратеры, часто огромные. Будучи принятой, эта модель вошла в состав униформистской доктрины и более не считалась катастрофической... Таким образом, можно утверждать, что катастрофизм на самом деле означает лишь нечто непривычное. Как только оно становится привычным, ужасный ярлык больше не тяготеет над ним. Ученые умеют адаптироваться.

Задумайтесь: если этот вопрос столь сложен, когда мы имеем дело с геологическими явлениями на Земле, которая со времен Хаттона служит ареной для споров вокруг градуализма⁴⁶, то насколько же сложнее он должен быть применительно к возникновению и эволюции разума и технологий во Вселенной! Именно эта сложность оправдывает то, что мы временно рассматриваем градуализм как философский принцип — практически так же, как полнота формальных систем рассматривалась до эпохального открытия Гёделя в 1931 году. (Это сравнение не предполагает, что градуализм в конечном итоге будет опровергнут, — оно лишь показывает, насколько сложен этот вопрос для нашего нынешнего, скромного уровня понимания проблемной ситуации.)

3.6 Принцип неисключительности

Теперь мы подходим к одному из ключевых моментов этой книги; здесь, перефразируя Стивена Джея Гулда, хочется писать заглавными буквами, кричащими красными чернилами или каким-нибудь причудливым шрифтом.⁴⁷ Источник почти бесконечной путаницы в бесчисленных спорах вокруг парадокса Ферми и SETI (поиск внеземного разума) в целом, тема этого раздела представляет собой, пожалуй, самый простой и наименее технический из важных вопросов в этой книге — но только если мы снимем те особые очки, которые привыкли носить, когда сталкиваемся с менее странными проблемами.

Безусловно, самым успешным спортсменом на Земле на момент написания этих строк (август 2016 года) является ямайский спринтер Усэйн Болт, рекордсмен мира в беге как на 100, так и на 200 метров. Спринтерский бег — это индивидуальный вид спорта⁴⁸ и довольно однозначный случай с точки зрения возложения как почестей, так и ответственности. Если Болт бежит хорошо, то это главным образом благодаря его собственному мастерству, с поправкой на незначительное влияние погодных условий или других внешних факторов, а также на то, что можно назвать историческим багажом: его тренеров, проделанную ранее работу и так далее. То же самое относится и к тем довольно редким случаям, когда его время оказывалось хуже ожидаемого (или когда он пропускал соревнования). С другой стороны, когда очень именитая футбольная команда, такая как «Барселона», «Арсенал» или «Бавария», играет плохо и проигрывает, спектр возможных причин этого действительно весьма широк, а ответственность за поражение может быть распределена самыми разными способами. Возможно, все игроки команды были в плохой форме; возможно, вратарь сыграл особенно слабо и допустил детскую ошибку при ударе от ворот; возможно, тренер совершил грубую тактическую ошибку; или верной может оказаться одна (либо несколько) из множества других гипотез. Забудьте на время о том, что на практике — вопреки мнению рядовых болельщиков — крайне сложно по-настоящему определить причинно-следственную структуру любого командного события. Предположим, напротив, что мы обладаем чем-то вроде всеведения «демона Лапласа» в отношении причин исхода каждого конкретного матча с точки зрения игры каждого отдельного игрока. Например, при результате матча «Арсенал» — «Астон Вилла» 5:0 (1 февраля 2015 года, стадион «Эмирейтс») наше всеведение говорит нам, что игра вратаря Оспины была эффективна на 75 процентов, нападающего Жиру — на 90 процентов и так далее. Будет ли этого знания достаточно, чтобы дать причинно-следственное объяснение исходу всего чемпионата (скажем, Премьер-лиги или Лиги Европы)? И, в частности, в какой степени те же причины, что лежат в основе исхода каждой отдельной игры, будут определять конечный результат серии матчей, составляющих событие такого «более высокого порядка»? Если команда А выигрывает чемпионат вопреки посредственной игре в большинстве матчей, станем ли мы утверждать, что существуют дополнительные причины этого неожиданного успеха, выходящие за рамки обычных причинно-следственных связей? Могут ли отдельные «вспышки гениальности» принести кубок посредственной команде в затяжном чемпионате? Подобные вопросы становятся особенно интересными и даже драматичными, если мы представим ситуацию, в которой по некоторым объективным причинам (скажем, из-за проблем в семье или на работе) мы не могли изучить все матчи сезона, а вместо этого исследовали — с абсолютным пониманием каждого отдельного случая — лишь более или менее репрезентативную выборку игр этого сезона.

Спортивная аналогия удачна еще по одной причине, важность которой вскоре станет ясна: элементы регулярности (базовый уровень игроков и тренера, энтузиазм болельщиков или его отсутствие и т. д.) обычно сохраняются на протяжении всего сезона, на временных масштабах, гораздо больших, чем масштаб любого отдельного матча. С другой стороны, сезон состоит из отдельных матчей — любые положительные или отрицательные колебания учитываются в среднем показателе. Итак, действительно ли стабильность важнее для завоевания кубков, чем то, что мы могли бы назвать потенциалом для сюрпризов? Вопреки мнению экспертов, в такой сложной среде, как футбольное соревнование, сказать это очень трудно. То же самое справедливо и для астробиологии, где еще труднее точно определить, откуда именно могут прийти сюрпризы.⁴⁹ Но разумно предположить, что при отсутствии более глубокого понимания стабильность формы перед лицом разнообразных вызовов в различных матчах имеет первостепенное значение.

Следовательно, нам необходим еще один общий принцип. Принцип неисключительности был предложен и подробно описан Дэвидом Брином в его фундаментальном исследовании парадокса Ферми 1983 года. Он пишет:⁵⁰

У нас есть искушение добавить еще один, весьма гипотетический «принцип»... «Принцип неисключительности», согласно которому разнообразие, как правило, будет преобладать, если только не существует механизма, принуждающего к единообразию.

Впоследствии Брин демонстрирует, как это работает, на множестве примеров конкретных гипотез, выдвинутых для объяснения парадокса Ферми:⁵¹

Неисключительность, по-видимому, применима к истощению ресурсов. Даже если бы некоторые [внеземные разумные виды] вели себя расточительно, по крайней мере несколько других предвидели бы приближение кризиса и подготовились бы к нему...

Чтобы преодолеть неисключительность, нам необходим механизм, который систематически влиял бы на [долю разумных видов, развивающих технологии, поддающиеся обнаружению], так чтобы исключений, способных ускользнуть и наполнить Галактику ненаблюдаемой нами коммерческой деятельностью, практически не оставалось.

В качестве другого часто встречающегося примера рассмотрим классическую гипотезу (назовем ее гипотезой А), согласно которой все космические цивилизации уничтожают себя после создания ядерного или биологического оружия. Она весьма исключительна: она предполагает, что один и тот же глобальный исход независимо возникает из широкого разнообразия локальных свойств. Одна и та же катастрофическая история, один и тот же глобальный холокост повторяются снова и снова на миллионах планет, разделенных килопарсеками и миллионами лет. Интуитивно это маловероятно, и принцип неисключительности Брина дает формальную формулировку подобным интуитивным представлениям. Если же существует единый причинно-следственный механизм, действующий на все цивилизации на протяжении всей истории Галактики, мы получили бы надлежащим образом неисключительное объяснение наблюдаемого Великого молчания. Аналогично (гипотеза Б), если самая первая галактическая цивилизация фактически помещает в карантин все последующие, включая человечество, в локальные «зоопарки», заботясь об их изоляции друг от друга, то мы получаем единое причинно-следственное объяснение как ненаблюдаемости множества различных галактических цивилизаций и их деятельности, так и того факта, что ни одна из них до сих пор не посетила Землю и Солнечную систему. С нашей нынешней точки зрения не имеет значения, что мы можем счесть гипотезу А более вероятной, а гипотезу Б — менее вероятной по другим соображениям, — это лишь иллюстрация дополнительного требования, которое предлагает нам принцип неисключительности. (Действительно, гипотеза Б была сформулирована специально для этой цели на основе нескольких родственных надуманных объяснительных гипотез парадокса Ферми, в то время как гипотеза А имеет давнюю и почтенную традицию в исследованиях SETI (поиск внеземного разума).⁵²) Как и в случае с другими философскими критериями, рассмотренными в этой главе, бессмысленно использовать одну лишь неисключительность для оценки решений этой загадки; нам нужны все — или большинство — из них, чтобы прийти к действительно сильным кандидатам.

Но разве неисключительность — это не просто новомодное название для старой доброй бритвы Оккама? Хотя некоторые сходства очевидны, например предпочтение малого числа причинно-следственных факторов большому, ответ на этот вопрос отрицательный по следующим двум причинам. Во-первых, бритва Оккама в ее обычном понимании говорит о простоте объяснительных гипотез (или допущений, встроенных в такие гипотезы), а не об охвате таких гипотез. В обычных, повседневных обстоятельствах нашей земной жизни эти два понятия легко спутать, поскольку сложность и масштаб часто взаимосвязаны: более крупные объекты, как правило, имеют более сложный состав и функции — и, следовательно, требуют более сложных объяснений при прочих равных условиях. Безусловно, проще понять и объяснить экономические функции булочной на углу, чем функции Лондонской фондовой биржи. Однако на астробиологической арене подобной корреляции не наблюдается. Если простая вероятностная причина единообразно действует на 10⁹ землеподобных планетах в Галактике в разные эпохи (как в гипотезе А), у нас нет рациональных причин предпочесть ее сложной причине, которая действует один раз и на все времена, достигая той же объяснительной цели (как в гипотезе Б).

Другая причина сопротивляться бездумному отождествлению принципа неисключительности с бритвой Оккама заключается в том, что последняя в строгом смысле применима только к ситуациям, в которых соответствующее допущение является тем, что философы называют «ceteris paribus» — при прочих равных условиях. Бритва Оккама подсказывает, что когда мы все согласны с эмпирическими фактами относительно того, как именно происходит горение в реальном мире, феномен горения лучше объяснять окислением, а не выделением доселе неизвестного таинственного вещества под названием «флогистон». Иными словами, гипотеза окисления лучше гипотезы флогистона, поскольку она проще, ceteris paribus. Нет ceteris paribus — нет бритвы Оккама. Это способно вызвать колоссальные трудности при применении бритвы Оккама к исследованию парадокса Ферми, поскольку оно сопряжено со сравнением эволюционного статуса гипотетических, чрезвычайно разнообразных биосфер со всей Галактики на протяжении миллиардов лет космического времени. Шансы на наличие общих условий в подобной ситуации равны нулю. Более того, сомнительно, что принцип ceteris paribus применим к гипотезам, объясняющим конкретные особенности биологической (макро)эволюции даже на одной планете — Земле! Вся полемика вокруг случайности и конвергенции в ходе земной биологической эволюции свидетельствует о том, что однозначное определение причин и факторов влияния на конкретные признаки любого вида в лучшем случае крайне затруднительно, по крайней мере вне лаборатории. В таких случаях соперничающие гипотезы, объясняющие происхождение почти любого конкретного биологического признака, открыто нару- шают условие ceteris paribus, что делает бритву Оккама применимой лишь в виде исключения, если вообще применимой.⁵³ Поскольку (как подчеркивалось в главе 1) парадокс Ферми по своей сути является эволюционной проблемой, это ограничение распространяется и на исследование его решений — обстоятельство, которое, помимо Брина (и вездесущего Станислава Лема), поняли лишь немногие авторы, писавшие о парадоксе.

По этим причинам я утверждаю, что нам необходимо рассматривать неисключительность как особый критерий оценки гипотез, объясняющих парадокс Ферми, независимо от бритвы Оккама. При необходимости мы могли бы условно истолковать принцип неисключительности как модифицированную бритву Оккама, применяемую конкретно к эволюционному контексту исследований в области астробиологии и SETI (поиск внеземного разума).

Неисключительность представляет собой частное применение более широкого принципа рациональности, отвергающего решения, которые хуже самой проблемы. Австралийский астроном Люк Барнс называет такие варианты решениями по типу «тростниковой жабы», приводя экологический пример, слишком прекрасный, чтобы его не процитировать:⁵⁴

В 1935 году Управление станций по исследованию сахарного тростника было обеспокоено влиянием местного тростникового жука на посевы австралийского сахарного тростника. Они завезли 102 тростниковые жабы, импортированные с Гавайев, в некоторые районы Северного Квинсленда в надежде, что те съедят жуков. И таким образом проблема была решена навсегда, за исключением 200 миллионов тростниковых жаб, которые теперь считают восточную Австралию своим домом, поедая более мелких местных животных и выделяя яд, который убивает любое более крупное животное, которое охотится на них. Таким образом, решение по типу «тростниковой жабы» — это решение, при котором не задумываются о том, окажется ли конечный результат хуже самой проблемы.

В контексте этой книги к решениям по типу «тростниковой жабы» можно отнести все те, которые требуют маловероятного стечения причин, действующих на протяжении длительных промежутков времени и в огромных масштабах космического пространства, чтобы породить наблюдаемое Великое молчание. Описанная в разделе 1.6 гипотеза Отшельника представляет собой как раз такое решение по типу «тростниковой жабы», которое с азартом нарушает принцип неисключительности. Следовательно, гипотеза Отшельника в ее представленном виде на самом деле не является серьезным кандидатом на решение парадокса Ферми: в лучшем случае она требует маловероятного сочетания причин. Как обычно, к ней — и к другим гипотезам, нарушающим неисключительность, — можно вернуться, если все остальное потерпит крах, но торопиться с этим не стоит. Кроме того, мы можем рассматривать те решения, которые требуют от нас отказа от веских научных доказательств или даже от самого научного метода (например, представленные в разделах 4.2 и 4.3), как особенно вопиющие решения по типу «тростниковой жабы».

Важнейший момент для понимания остальной части этой книги заключается в следующем: неисключительность может и не быть истинной (в том же смысле, в каком подавляющее большинство ученых считают истинными натурализм или научный реализм, поскольку они служат надежными ориентирами на пути к научной истине в любом конкретном вопросе исследования), но у нас все же есть веские причины использовать ее как инструмент для наведения порядка в дебрях гипотез и выполнения классификационной задачи, изложенной в главе 1. В сочетании с другими философскими критериями — научным реализмом, натурализмом, коперниканством и градуализмом — она формирует набор требований (дезидерат) к истинному решению «Великой загадки». Это не означает, что ее статус обязательно такой же; как раз наоборот.

Как без устали (и совершенно бессодержательно) проповедуют креационисты и их идеологические союзники, никакие эмпирические исследования никогда не смогут доказать истинность натурализма. Напротив, только дальнейшие исследования и расширение горизонтов познания позволят нам установить истинностное значение принципа неисключительности — ведь, как подчеркивалось во введении к этой книге, парадокс Ферми является конкретной научной проблемой, разрешимой, в конечном счете, эмпирическим путем. Если человечество не уничтожит себя, а расселится по всей Галактике — либо лично, либо с помощью роботизированных зондов, — немыслимо, чтобы в ту будущую эпоху, скажем, в 22018 году нашей эры, мы все еще ломали голову над этой задачей. Таким образом, в то время наши потомки смогут правильно оценить, действительно ли верное решение (или решения) проблемы является неисключительным. Каким бы ни был ответ, это случайный факт (астробиологической) истории Млечного Пути. Следовательно, неисключительность не стоит в одном ряду с метафизическими (такими как реализм) или эпистемологическими (такими как методологический натурализм) допущениями; она также не зависит от пространственно-временных рамок, в которых мы выбираем работать (таких как градуализм). Как и в случае с коперниканством, мы можем обоснованно надеяться установить истинностное значение неисключительности путем будущих исследований — и объяснить, почему она принимает то или иное истинностное значение. Однако, поскольку эта перспектива не является близкой и, возможно, относится к весьма отдаленному будущему, я считаю оправданным рассматривать ее здесь в качестве философского допущения.⁵⁵

Неисключительность против жесткости

В связи с принципом неисключительности необходимо сделать еще одно, последнее замечание.

Наиболее общая идея, высказываемая различными авторами под разными названиями, заключается в том, что мы должны стремиться к общему (или «жесткому») объяснению. Но история науки учит нас, что иногда это невозможно. Например, температура поверхности планет и других тел в Солнечной системе в целом объясняется их расстоянием от Солнца и их альбедо. При фиксированном значении альбедо объекты, расположенные ближе к Солнцу, теплее тех, что находятся дальше; при фиксированном расстоянии теплее те, у которых альбедо ниже. Это кажется вполне изящной объяснительной схемой, имеющей широкую эмпирическую поддержку. Однако температуру на поверхности Венеры невозможно объяснить подобным образом — она попросту слишком горячая, учитывая ее расстояние от Солнца и ее (очень высокое!) альбедо. Причина столь высокой температуры ее поверхности оставалась загадкой до тех пор, пока Карл Саган и другие исследователи не поняли, что именно особая, экстремальная форма парникового эффекта постоянно поддерживает столь высокую температуру на Венере.⁵⁶ В этом, признаться, схематичном примере, хотя с философской точки зрения мы предпочли бы, чтобы температура всех планет неисключительным образом объяснялась гипотезой зависимости от расстояния и альбедо, сама природа преподнесла нам исключение, когда начальные условия (или условия в достаточно далеком, ненаблюдаемом прошлом) привели к тому, что более адекватной оказалась иная объяснительная гипотеза.

Мы можем представить себе аналогичную ситуацию и с парадоксом Ферми. Например, у нас мог бы быть сценарий, при котором 95 процентов софонтов в Галактике уничтожают себя после изобретения ядерного оружия, а оставшиеся 5 процентов мигрируют на окраину Галактики, где вероятность их обнаружения и контакта крайне мала.⁵⁷ Это нарушило бы принцип неисключительности — но это всё же остается жизнеспособным решением. Вопреки наивным ожиданиям, принцип неисключительности не может гарантировать простого и однозначного решения столь сложной проблемы, как парадокс Ферми; однако то, что он может сделать, — это дать нам сравнительную оценку решений на каждом конкретном этапе развития нашего знания.

Нам необходимо противостоять искушению — часто возникающему в философских дискуссиях — думать, будто наши принципы действительно что-то делают в самом мире. Нет, они лишь помогают нам систематизировать наши знания о мире и управлять ими. Это явно относится и к неисключительности: хотя она и не может гарантировать единственного, всеобъемлющего решения, она способна, по крайней мере, удерживать количество различных жизнеспособных объяснительных гипотез на низком уровне. Два различных механизма, объясняющих парадокс Ферми, — это несколько хуже, чем один-единственный объяснительный механизм; но они всё же значительно лучше, чем сотня различных объяснительных механизмов. Это интуитивно очевидное положение дел обретает строгую форму благодаря принципу неисключительности.

3.7. Тезис о непрерывности

Один из центральных вопросов астробиологии заключается в том, в какой степени мы можем говорить об абиогенезе (и, как следствие, о ноогенезе) в натуралистических терминах. Этот вопрос был глубоко исследован израильским философом науки Ирис Фрай, которая показала, что необходимым элементом любого научного объяснения абиогенеза является так называемый тезис о непрерывности: «предположение о том, что между неорганической материей и живыми системами нет непреодолимой пропасти и что при подходящих физических условиях возникновение жизни весьма вероятно».⁵⁸ Приверженность тезису о непрерывности, как убедительно доказывает Фрай, является необходимым условием для научного изучения происхождения жизни; и наоборот, представление о том, что абиогенез — это «счастливая случайность» или «почти чудо», по сути своей является креационистским, то есть ненаучным.

Предлагаемая в этой книге таксономия решений парадокса Ферми опирается на этот анализ тезиса о непрерывности и, в частности, на его распространение на ноогенез.⁵⁹ Тезис о непрерывности поддерживали многие выдающиеся ученые и философы на протяжении всей истории, но никто не сделал больше для его популяризации в самых разных контекстах, чем великий английский ученый-энциклопедист Джон Б. С. Холдейн (1892–1964). Как в своих научных трудах по биологии, математике, астрономии и другим дисциплинам, так и в своих философских эссе⁶⁰ он настаивал на непрерывности между физической (в частности, космологической), химической, биологической и даже культурной эволюцией. Холдейн был соавтором знаменитой теории абиогенеза Опарина — Холдейна, которая подчеркивала закономерный характер этого процесса. Это полностью соответствовало его философским и методологическим принципам, что позволило ему заложить основы и того, что сегодня часто называют исследованиями будущего.

Тезис о непрерывности — как и любые его расширения — не имеет ничего общего с такими метафизическими понятиями, как необходимость. Он не утверждает, что возникновение жизни или разума необходимо в любом разумном толковании этого слова. Он также не заявляет, что мы можем вывести характеристики зарождающейся жизни, разума или технологических цивилизаций из формы законов физики (даже если бы они были известны в полной мере). Здесь нужно действовать крайне осмотрительно. Как заметил полвека назад великий Ричард Фейнман:⁶¹

Следующая великая эра пробуждения человеческого разума вполне может дать метод понимания качественного содержания уравнений. Сегодня мы этого не можем. Сегодня мы не можем увидеть, что уравнения течения воды содержат такие вещи, как спиральная турбулентность, которую можно наблюдать между вращающимися цилиндрами. Сегодня мы не можем увидеть, содержит ли уравнение Шрёдингера лягушек, композиторов или мораль — или не содержит. Мы не можем сказать, нужно ли для этого что-то сверх того, например Бог, или нет. И поэтому мы все можем иметь на этот счет самые твердые мнения.

Это следует сразу же за абзацем, в котором великий учитель подчеркивает, что как отсутствие обнаруженной жизни на других планетах Солнечной системы, так и колоссальное разнообразие земной биосферы являются следствиями одного и того же набора физических законов. Таким образом, хотя натуралистическое мировоззрение и подразумевает, что жизнь и такие наблюдатели, как мы сами, совместимы с законами физики (не вдаваясь в вопрос о том, до какой именно степени мы их понимаем), в самих этих законах нет ничего, что указывало бы нам на частоту таких событий, как абиогенез или ноогенез. Тезис о непрерывности — это рабочая гипотеза (а также эвристика, как объяснялось ранее), утверждающая, что область соответствующего пространства параметров, содержащая жизнь или разум, достаточно велика; она может быть ошибочной, но она определенно не является тавтологичной, бессодержательной или неэмпирической.

3.8. Постбиологическая эволюция

Важной новеллой, обязательной для любого современного обзора парадокса Ферми — и до сих пор недостаточно признанной в кругах SETI (поиск внеземного разума), — является необходимость учета ранее не признававшихся эволюционных возможностей, особенно холдейновского понятия постбиологической эволюции. То, в какой мере прежние дискуссии о статусе и значении парадокса были ограничены рамками традиционного биологического мышления, само по себе могло бы стать интересной темой для истории науки, хотя я не могу вдаваться здесь в какие-либо подробности.⁶² Но как минимум мы можем с уверенностью рассмотреть последствия обобщения ситуации с включением иных вариантов. И это было осознано сравнительно недавно; к примеру, выдающийся историк науки Стивен Дж. Дик убедительно писал в 2003 году:⁶³

Но если в логике парадокса Ферми кроется изъян, а внеземные существа являются естественным результатом космической эволюции, то культурная эволюция могла привести к возникновению постбиологической Вселенной, в которой доминирующим разумом стали машины. Это больше чем просто догадка; это признание того факта, что культурную эволюцию — последний рубеж уравнения Дрейка — необходимо учитывать ничуть не меньше, чем астрономическую и биологическую составляющие космической эволюции.

Прежде чем мы обратимся к (не)состоятельности уравнения Дрейка, представляется целесообразным сделать паузу и рассмотреть влияние постбиологических вариантов на наши представления о SETI (поиск внеземного разума). Подстегиваемые законом Мура и огромными успехами когнитивных наук, дискуссии о постбиологической эволюции человека (и связанных с ней научных и философских вопросах) в последние годы лавинообразно множились.⁶⁴ Сейчас ведется много разговоров — если не всегда в строго научных, то, по крайней мере, в протонаучных терминах — о различных формах улучшения человека, имплантах, киборгах, загрузке разума или даже о технологической сингулярности. Хотя многие по-прежнему считают эти темы непременным атрибутом научной фантастики, сегодня они ведут арьергардные бои: будущее наступает, и, если не произойдет какого-либо глобального катаклизма, который приведет к гибели человеческой цивилизации, эти и смежные вопросы по мере прогресса науки и техники наверняка станут еще более актуальными и важными.

В этом контексте легко понять необходимость переосмысления исследований SETI (поиск внеземного разума) в целом и наших взглядов на парадокс Ферми в частности. Например, постбиологическая эволюция лишает актуальности такие поведенческие и социальные черты, как территориальность или «стремление к экспансии» (для заполнения доступной экологической ниши), которые — с большим или меньшим успехом — выводятся «из природы». Необходимо выработать иные ориентиры, которые охватят огромную область возможностей, вытекающих из концепции постбиологической эволюции.

Поскольку «стремление к экспансии» часто объявляется корнем всех проблем, связанных с парадоксом Ферми, а его наивные интерпретации («Вы же не думаете, что развитый внеземной разум будет вести себя как испанские конкистадоры?» — со всей подобающей мимикой и возмущенными жестами⁶⁵) до сих пор занимают значительную нишу в литературе, здесь стоит остановиться на этом подробнее. Не вступая в дискуссию о достоинствах или недостатках социобиологических и эволюционно-психологических объяснений, с чисто логической точки зрения ясно одно: если мы признаем, что в принципе эти дисциплины могут быть удовлетворительно обоснованы какой-то всеобъемлющей формой биологической эволюции (весьма слабое допущение), и признаем, что постбиологическая эволюция представляет собой серьезную возможность (еще одно слабое допущение), то очевидно, что мы не должны использовать те же концепции, выведенные из нашего биологического прошлого, для объяснения особенностей нашего постбиологического будущего. То же касается и других гипотетических разумных видов во Вселенной. В данном конкретном случае нам не следует ожидать, что постбиологические цивилизации будут обладать тем же эволюционно обусловленным «стремлением к экспансии», что и биологические. Нам не следует ожидать, что и другие особенности, которые мы наблюдаем в человеческом обществе, все еще во многом биологически обусловленном, будут поистине универсальными, то есть применимыми и к постбиологическим/небиологическим обществам; среди этих особенностей особенно важны агрессия и войны — социобиологи с переменным успехом утверждают, что и то и другое проистекает из нашего эволюционного наследия.⁶⁶ Нам не следует считать ни будущее человечества, ни продвинутые стадии эволюции других разумных существ ограниченными мальтузианскими проблемами, которые, как известно, вдохновили самого Дарвина. Короче говоря: нам следует избегать предвзятости, основанной на нашем биологическом происхождении.⁶⁷

Таким образом, постбиологический подход освобождает нас по меньшей мере от части диктата биологического. Этот вывод, разумеется, должен сочетаться с рабочим допущением о том, что масштабная постбиологическая эволюция возможна. На данный момент, похоже, нет никаких мыслимых причин, почему бы этому было не так. Произойдет ли это на Земле — или в любом другом месте, обитаемом в какой-либо момент времени разумными существами, — это совершенно иной вопрос. Утверждать, что человечество является либо очень хорошей, либо очень плохой моделью для оценки возможностей постбиологической эволюции, означает нарушать коперниканство без каких-либо веских на то причин. Однако если одни цивилизации пойдут по постбиологическому пути, а другие нет, разумно ожидать исхода, который можно истолковать как колоссальную иронию: механизм естественного отбора, этот краеугольный камень всех био-логических объяснительных подходов, может дать огромное преимущество небиологи-ческим акторам на галактической сцене.

Это может произойти по некоторым из причин, очерченных Диком, но также может следовать из отрезвляющего факта, банального для любого, кто знаком с техникой (и историей) или астронавтикой: машины просто гораздо лучше справляются с задачами, связанными с исследованием и колонизацией космоса, чем люди в их нынешней биологической форме.⁶⁸ Именно по этой причине сценарий Типлера с самовоспроизводящимися межзвездными зондами⁶⁹ представляет собой сильнейшую форму парадокса Ферми и величайшее препятствие, с которым приходится сталкиваться любому контакт-оптимисту.

Хотя я еще вернусь к некоторым конкретным сценариям, в большей или меньшей степени опирающимся на постбиологическую эволюцию, важно держать этот вариант открытым при рассмотрении каждой из объяснительных гипотез. Согласно тому же принципу зеркального отражения, описанному в разделе 1.9, это относится и к изучению сценариев будущего человечества. Разумеется, огромное пространство возможностей, предоставляемое постбиологической эволюцией, является важным фактором, обусловливающим ограничен-ность нашего дискурса как в астробиологии, так и в исследованиях будущего. Здесь, как и везде, чтобы надеяться когда-либо преодолеть наши ограничения, нам прежде всего нужно мужество взглянуть им в лицо.

3.9. Уравнение Дрейка: во благо или во вред

Кажется невозможным написать книгу, хотя бы косвенно затрагивающую вопросы SETI (поиск внеземного разума), без привычного или даже ритуального упоминания уравнения Дрейка, которое, как предполагается, дает нам в принципе обоснованную меру количества технологических цивилизаций, которые могут существовать во Вселенной. Несколько парадоксально, но это не имеет отношения к сути дискуссии; в некоторых случаях это, по-видимому, мотивировано исключительно страхом того, что рассуждения без уравнений не будут восприняты достаточно серьезно в «настоящем» научном мире. Подобное идолопоклонство перед математикой и числами совершенно неуместно; было много подобных гротескных случаев попыток навязать математический язык и формализм таким областям, как литературоведение, история искусства и классовая борьба. Даже в тех областях, где математический аппарат постепенно укоренился, например в эволюционной биологии, это произошло по глубоким методологическим и историческим причинам, а не потому, что специалисты чувствовали себя неуверенно и неуютно без бесконечного, до тошноты, повторения какого-нибудь простого математического закона, такого как, скажем, закон Харди — Вайнберга.⁷⁰ В области SETI (поиск внеземного разума) апелляция к уравнению Дрейка сегодня является в значительной степени признанием поражения. Не поражения в обнаружении внеземных сигналов — поскольку было бы глупо предполагать, что временной масштаб поиска имеет какой-то привилегированный диапазон значений, особенно при столь скудных возможностях обнаружения, — но неспособности разработать реальное теоретическое обоснование для этого поиска. Это следует из самой его структуры:⁷¹

N = R_* f_p n_e f_l f_i f_c L, (3.1)

где N — это «предсказанное» количество внеземных цивилизаций в Млечном Пути (которое обычно ошибочно интерпретируют как количество целей для SETI (поиск внеземного разума); см. ниже); R_* — скорость звездообразования в Млечном Пути, должным образом усредненная; f_p — доля звезд, обладающих планетами любого типа; n_e — среднее число пригодных для жизни планет в одной планетарной системе; f_l — доля пригодных для жизни планет, на которых действительно возникает жизнь (возникшая в результате местного абиогенеза или панспермии); f_i — доля населенных планет, на которых развивается разумная жизнь; f_c — доля разумных сообществ, разрабатывающих технологии, пригодные для обнаружения и связи на межзвездных расстояниях; и знаменитый фактор L — время жизни цивилизации в режиме, доступном для обнаружения (часто неверно истолковываемое самым различным образом).

Каждая дробная переменная в уравнении Дрейка, по сути, должна быть эксплицирована через соответствующие функции распределения вероятностей, которые следует интегрировать по соответствующей области в пространстве параметров. Грубо говоря, для каждого из вероятностных сомножителей в уравнении — в самом общем случае — должно существовать интегро-дифференциальное уравнение. Например, среднее число пригодных для жизни планет представляет собой интеграл по скорости обретения планетами обитаемости за вычетом скорости утраты ими обитаемости в результате различных процессов (неуправляемого парникового эффекта, звездной эволюции и так далее); этот показатель должен быть интегрирован по пространственному объему Галактики на протяжении всей галактической истории. Таким образом, мы могли бы, наконец, совершить переход от гадания (пусть даже научно обоснованного!) к вычислениям в контексте количественных астробиологических моделей. На самом деле, все отдельные составляющие, за частичным исключением среднего времени жизни технологических сообществ, целиком и без всяких сомнений относятся к области астробиологических исследований, которые становятся все более глубокими и точными в то самое время, когда мы произносим, пишем или читаем эти строки. Так что по отношению к тем, кто продолжает переписывать, цитировать и перецитировать уравнение Дрейка без попыток глубже вникнуть в теорию, появляется все больше оснований потребовать: «докажи делом — или помалкивай!»

Однако имя таким случаям — легион; особенно удручает встречать даже названия разделов вроде «Уравнение Дрейка: теория SETI (поиск внеземного разума)» или именование этого уравнения «символом веры SETI (поиск внеземного разума)»,⁷² в то время как именно уравнение Дрейка используется вместо какой-либо реальной теории SETI (поиск внеземного разума), и когда именно репутация всей этой области слишком часто страдает от квазирелигиозных ассоциаций. Хуже того, тот простой факт, что вопросы SETI (поиск внеземного разума) исторически считались слишком сложными или слишком недостойными усилий для разработки реальной теоретической базы, подпитывает скептицизм тех, кто выступает против SETI (поиск внеземного разума) по другим соображениям.⁷³ Риторика здесь двояка: либо отсутствие надлежащей теории используется для того, чтобы доказать, что SETI (поиск внеземного разума) не является «настоящей наукой», либо утверждается, что некоторые теоретические основы SETI (поиск внеземного разума) все же существуют, но все они содержатся в уравнении Дрейка с его скудным информационным содержанием и в лучшем случае расплывчатыми предсказаниями. Последняя стратегия особенно коварна, поскольку она претендует на реальное понимание исследований SETI (поиск внеземного разума), пусть и устаревшее и предвзятое. В обоих случаях у читателя создается впечатление, что SETI (поиск внеземного разума) не стоит воспринимать всерьез.⁷⁴

В той мере, в какой уравнение Дрейка отражает какие-либо элементы теории SETI (поиск внеземного разума) (в отличие от использования его в качестве фигового листка вместо настоящей теории), оно делает это в ограничительной и непрактичной манере. Это отмечали даже исследователи, в остальном весьма сочувственно к нему относившиеся. В качестве типичного примера можно привести то, что уравнение *prima facie* отвергает межзвездную колонизацию и возникновение независимых целей для SETI (поиск внеземного разума) в результате такого пространственного расширения. Уолтерс и его коллеги попытались исправить это, предложив количественную модель для модификации уравнения Дрейка, но преобладающий образ мыслей большинства представителей сообщества SETI (поиск внеземного разума) наглядно демонстрируется тем печальным фактом, что эта работа не получила широкого цитирования и не использовалась для обоснования практических поисков.⁷⁵ Давайте рассмотрим этот пример чуть более подробно с методологической точки зрения. Если краеугольный камень научной теории претерпевает столь важные изменения, то с этого момента использовать модифицированную версию становится единственно рациональным и, безусловно, обязательным решением. Ее нельзя рассматривать как просто «один из вариантов», о котором можно упомянуть в сносках или не упоминать вовсе. Когда Фишер, Холдейн и Райт модифицировали старую дарвиновскую теорию, создав то, что впоследствии стало известно как современный синтез, любой, кто интересовался эволюцией с той эпохи, был обязан — если он был интеллектуально честен — использовать синтетическую теорию и основанные на ней объяснения. В этом нет неуважения к Дарвину и Уоллесу; напротив, измененное понимание Синтеза ведет к более глубокой оценке достижений старых мастеров. Не имеет смысла — разве что при изучении истории эволюционной биологии или в поисках вдохновения — возвращаться к тому, что Дарвин, Вейсман, Геккель, Томас Гексли или любое число выдающихся авторов доэпохи Синтеза считали лучшим объяснением или лучшим путем развития.

То же самое происходит и в других областях: после 1998 года почти все космологические формулы были изменены, чтобы учесть огромный вклад темной энергии в общий энергетический баланс Вселенной. Столь высоких методологических стандартов в исследованиях SETI (поиск внеземного разума) не наблюдалось. Работа Уолтерса и др. должна была навсегда изменить понимание и цитирование уравнения Дрейка; тот факт, что ее практически проигнорировали, говорит нам кое-что важное о незрелости этой области.⁷⁶ (Тесно связанная с этим причина, по которой уравнение Дрейка не имеет значения с точки зрения данной книги, заключается в том, что оно принципиально несовместимо с классификацией технологических цивилизаций Кардашёва, особенно типов 2.x и типа 3. Колонизация космоса — прямая или косвенная посредством зондов фон Неймана — приводит к появлению обнаруживаемых локаций, которые совершенно не связаны с вероятностью того, что у звезды есть обитаемые планеты, что на планете происходит абиогенез и т. д. Как упоминалось в главе 1, именно цивилизации второго типа и выше являются главными нарушителями в этом отношении, то есть источниками парадоксального вывода в наиболее строгих формулировках проблемы Ферми.)

Даже без специфически астробиологических аргументов, обсуждавшихся выше, эта тенденция изображать уравнение Дрейка как краеугольный камень — или, что еще хуже, главный краеугольный камень — SETI (поиск внеземного разума) как сторонниками, так и противниками должна заставить задуматься. В конце концов, в других великих спорах в истории науки тот или иной теоретический инструмент привлекался либо критиками (как слабость), либо защитниками (как сила), но никак не обеими сторонами сразу. Рассмотрим, к примеру, эпициклы в старой геоцентрической космологии Птолемея: они были введены для того, чтобы «спасти явления», и никакой риторический маневр не мог превратить их в достоинство этой теории. Оппоненты-коперниканцы обвиняли систему в том, что избыточные эпициклы являются одной из главных слабостей старой теории; сторонники же, такие как Клавиус или Риччоли, в лучшем случае бормотали что-то вроде «они позволяют нам делать точные прогнозы». Действительно, это была бы странная ситуация, если бы геоцентристы подчеркивали эпициклы как одно из своих достижений!

Что вверху, то и внизу. Людвиг Больцман был прав, подчеркивая, что его новая статистическая механика способна объяснить многие наблюдаемые термодинамические закономерности, такие как закон Бойля или закон Шарля. Он не был так уж уверен, мягко говоря, что то же самое относится ко второму началу термодинамики и сопутствующей стреле времени, поскольку его теория была по сути симметричной во времени.⁷⁷ Поэтому его оппоненты, такие как Эрнст Цермело, использовали эту особенность теории — временную симметрию, — чтобы аргументировать против нее. И сам Больцман не пытался прикрыть проблему «фиговым листком», а смело пошел ей навстречу, попутно создав важную объяснительную гипотезу антропного типа, которая все еще может нас чему-то научить.⁷⁸ Как было бы странно, если бы оба — и Больцман, и Цермело — превозносили достоинства временной симметрии лежащей в основе динамики! Подобных примеров множество, и все они резко контрастируют с тем, что мы наблюдаем на протяжении более чем полувека дебатов вокруг SETI (поиск внеземного разума).

Поэтому давно пора прекратить практику ритуального призывания уравнения Дрейка.⁷⁹ Исключение составляют, разумеется, те новаторские работы, в которых это уравнение эффективно используется как провокация для достижения более глубоких теоретических выводов.⁸⁰ Хотя исследовательское сообщество SETI (поиск внеземного разума), конечно, не может предотвратить злоупотребления историей и её вигскую реинтерпретацию, оно вполне способно начать настаивать на создании более серьезного и строгого теоретического каркаса для своего дела. Поскольку уравнение Дрейка — это эмпирическое правило, которое должно быть выводимым из любой подобной реальной теории SETI (поиск внеземного разума) с помощью цепочки приближений, интегрирований и усреднений, его не следует рекламировать как нечто большее. Вместо этого мы должны стремиться к более глубокому пониманию через большую точность, большее число численных моделей, большее количество симуляций, более конкретные сценарии, поддающиеся количественной оценке, и так далее. К счастью, похоже, что и в этой области ветер начинает меняться.

3.10  Да начнутся игры!

До сих пор мы формулировали проблему (глава 1) и описывали её астрофизический (глава 2) и философский (настоящая глава) контекст. Теперь поиски виновника — наилучшего объяснения — могут начаться всерьез. В оставшейся части этой книги я буду обсуждать и сравнивать конкретные объяснительные гипотезы на основе классификации, обусловленной намеченными выше философскими допущениями. В частности, если отказаться от каждого из трех основных философских допущений (реализма, натурализма, градуализма), мы получим один из главных типов решений (которые я называю соответственно солипсистскими, гипотезами «уникальной Земли» и неокатастрофическими). Каждому из этих типов соответствует семейство объяснительных гипотез. Кроме того, еще один тип решений возникает в тех случаях, когда одно или несколько философских

Рисунок 3.1  Предложенная высокоуровневая

классификация решений парадокса

Ферми. В крайне упрощенной форме соответствующие ответы на вопрос Ферми

«Где все?» со стороны сторонников

солипсистских, «уникальной Земли», (нео)катастрофических

и логистических гипотез звучат как «Они

здесь», «Они не эволюционировали», «Они

были уничтожены или трансформировались» и «Им пока помешали прийти или развиться» соответственно. Путем отрицания каждого философского допущения (или, в

случае логистических гипотез, экономических

допущений), мы получаем широкий класс

решений этой загадки. Символически наша стрелка заслоняет («отвергает») допущение,

указывая при этом на соответствующую

категорию решений.

Источник: Любезно предоставлено Слободаном Поповичем Баги. Допущений нарушаются лишь в слабой степени, причем также нарушаются и дополнительные экономические допущения; это — логистические решения, которые будут рассмотрены в главе 7. Схематично эта четырехчастная классификация с некоторыми характерными примерами показана на рисунке 3.1. Мы будем неоднократно возвращаться к этой схеме, особенно при сравнении различных классов гипотез в главе 8.

Игра началась!