Рубен

Было сложно. Было непонятно.

Перед операцией я нервничал, раздражался и не понимал, что из этого всего будет. Ксюшке написал, что я немного занят по работе, поэтому односложно пишу в сообщениях. Врать детям не хотелось. Ну и понимал, что вывалить: «папа поехал на операцию» и всё в этом духе, было для меня сейчас ниже возможного.

Для чего?

Для того, чтобы собрались возле моей койки и сидели, смотрели на меня, как на умирающего старика?

Что ещё я должен был сделать, чтобы семья окончательно во мне разочаровалась?

Я и так принёс не знаю сколько горя этой самой семье. Сашке в особенности. Поэтому даже не задумывался о том, что надо всем это рассказать.

— Рубен Савельевич, вы готовы? — Медсестра зашла и посмотрела на меня с тревожным взглядом.

Я сидел в своей палате, перебирал пальцами фенечку — старая какая-то, нашёл в вещах. Ксюшка плела — красно-белая нитка.

— Как будто бы у меня есть выбор, готов я или нет. Нет, конечно, не готов. — Недовольно произнёс я и передёрнул плечами.

Филипп мне тогда сказал, что он Сашке проехался по ушам. Но вроде как она поверила.

Я передёрнул плечами, и медсестра подкатила коляску.

— Ну, а это зачем? Я что, до операционной не дойду?

— Такие правила, Рубен Савельевич. — Тяжело вздохнула медсестра, и я пересел в коляску.

Здоровый лоб сижу, девчонка меня толкает по коридору. Отлично устроился!

Но с другой стороны, если я сейчас начну пасовать, то потом вот так вот всю оставшуюся жизнь и буду. И то не факт, если сосуд не прорвётся и не долбанёт кровоизлиянием.

Передёрнул плечами, когда подъехали к лифту.

На несколько этажей вниз.

Холодно.

Анестезиолог — здоровенный мужик с широкими руками, пожал мне ладонь и криво усмехнулся:

— Давайте приступим. Чинить вас будем.

Анестезия подействовала быстро настолько, что я даже не понял, в какой момент начали обрабатывать тело. Я просто чувствовал, что не принадлежу себе и откатываюсь куда-то далеко-далеко. Туда, где оказалось, не было моих косяков. Не было ничего дерьмового в моей жизни.

Было только хорошее.

Я не чувствовала ничего. И только, видимо, когда меня стали выводить из наркоза, пришло осознание, что всё закончилось.

Только как закончилось?

Хорошо или плохо — я не представлял.

От наркоза отходил муторно, тяжело. И уже лежа в палате, я понимал, что даже ног не чувствую. Это пугало. Тело, всегда податливое, здоровое и подвижное, вдруг оказалось самым главным предателем. Я не мог нормально пошевелиться.

— К вам кто-нибудь приедет? — Тихо спросил врач, наклоняясь ко мне.

— Как операция прошла? — Выдохнул я сквозь зубы и закатил глаза.

— Мы с вами об этом поговорим позднее. Всё, что у нас было запланировано — мы сделали. Но есть одно но…

Всегда, даже в самый счастливый момент, когда приходит понимание, что все планы завершились успешно, всегда появляется вот это вот проклятое «но».

Я зажмурил глаза.

— Нет, ко мне никто не приедет.

— Тогда вам нужна сиделка.

— Да. Сиделка.

— Вы придёте в себя и сможете спокойно передвигаться часов через шесть. У вас стоит катетер. Не переживайте, всё в порядке. Вы пока находитесь не в своей палате, а в постоперационной.

Я мотал головой, отказываясь верить в то, что помимо операции, из-за которой я был сам не свой, меня ждёт ещё какое-то треклятое «но». И тем не менее, после укола — то ли снотворного, то ли успокоительного, то ли обезболивающего — я снова провалился в сон.

Сашка сидела напротив. Мы были на турбазе. Только уже не такой, как в молодости, а современной, с отдельными домами, с бассейнами возле. Она сидела в окружении соцветий черёмухи и улыбалась. Скромно и немного грустно.

— Вот видишь, а ты боялся.

— До сих пор боюсь. — Честно признался я, пододвигая к ней чашку с чаем, как она любила — янтарного оттенка с каплей меда.

— Не бойся. Я же знаю, что ты сильный и ты всё сможешь. Не для себя, так для меня.

Очнулся, когда солнце уже заглядывало в окно. Медсестра стояла надо мной и улыбалась.

— Сейчас мы будем вас готовить к переводу в палату. У вас всё хорошо.

— Где мой лечащий? — Тихо спросил я, перекатываясь головой по подушке.

— Будет чуть позже. В районе девяти часов утра. А сейчас начало восьмого.

Медсестра поспешно скрылась с глаз моих, оставила меня в палате, которая насквозь пропахла медицинским спиртом, медикаментами и какой-то хрустящей стерильностью, которая бывает только там, где вот этот дурацкий кафель на стенах до середины.

Дерьмовое состояние было. А голова потрескивала. Казалось, как будто бы внутри шар воздушный надувался и распирал черепную коробку. Паршивое состояние, ни капельки не заставляющее думать, будто бы всё прошло успешно.

Меня перевели в палату и ближе к обходу я даже смог сесть в своей койке. Напихал под спину подушек.

— Здравствуйте, здравствуйте, Рубен Савельевич. — Медленно вошёл в мою палату хирург и пододвинув кресло, опустился в него, сложив пальцы домиком.

— Я так понимаю, новости какие-то дерьмовые?

— Я бы не сказал, что новости дерьмовые, но… Выпирающую стенку сосуда мы исправили.

Он посмотрел мне в глаза, заставляя думать о том, что с такой физиономией никогда не говорят о чём-то хорошем.

— Но в процессе операции было замечено потемнение вот в этом отделе. — Он открыл свою папку и вытащил снимки.

— И о чём это говорит? — Тихо уточнил я, не зная, к чему готовиться: то ли хоронить себя заживо, то ли ещё что-то.

— Это говорит о том, что необходима повторная операция. Мы ждём результаты гистологии: злокачественная это опухоль или нет. Они будут готовы в конце недели. И сами понимаете, даже если это злокачественная опухоль, мы не можем её трогать. Тем более пока она не пустила корни и не создаёт никакой проблемы — лучше убрать всё сейчас.

— А какие шансы? — Тихо спросил я, криво улыбаясь.

— При вашем состоянии, при том, как вы перенесли операцию, я думаю, что у нас очень хорошие шансы.

— А если это не трогать?

— Если это не трогать… — Он растёр ладони, словно бы они у него постоянно мёрзли, и тяжело вздохнул. — Если это не трогать, то со временем состояние будет ухудшаться. И нельзя доводить. Если гистология покажет агрессивность этого новообразования, то проявятся смежные проблемы.

— Откуда это вообще? Как так случилось?

Он смотрел на меня с грустным выражением лица.

— Никто не может сказать, почему так происходит и из-за чего с людьми такое случается. Оно просто есть. А наша задача — по максимуму обезвредить и помочь. Что вы скажете по поводу операции, Рубен Савельевич?

Я тяжело вздохнул.

Внутри было понимание — хорошо не будет.

Гистология точно покажет злокачественность.