Саша.

Сейчас.

Я стояла и смотрела на Беркутова. Я практически не слышала, что щебетала Ксюша, собрав мои апельсины.

Какой кошмар!

Я спала с ухажёром своей дочери!

Господи, нет, не так.

Дочь спала с моим любовником!

Господи, да как ситуацию ни поверни — она от этого менее отвратительной не становится!

Во мне стал похрустывать лёд. Стальные стержни звенели от напряжения.

И нет, у Беркутова не было на морде самодовольной ухмылки. Не было намёка на то, что «ах, посмотри, какой я интересный, не хочешь сама, я с твоей дочкой развлекусь». Нет, он стоял, смотрел на меня вроде бы невозмутимым взглядом. Но только лицо у него темнело, как будто бы для него тот факт, что Ксюша является моей дочерью, был тоже новостью.

Я не знала, как это правильно сложить в пазл, который мог бы срастись у меня в голове. Просто не представляла себе. Горячее дыхание обжигало мои губы. Я на мгновение опустила глаза.

Черт, черт, черт!

Это же дерьмо самое настоящее!

Господи, я даже не представляла, как в этой ситуации надо правильно реагировать. Ну хоть бы Беркутов что-то сказал, что-то подходящее случаю: «здравствуйте, приятно познакомиться, мама», чтобы, так сказать, дал мне толчок. Но нет. Он стоял и молчал, засунув руки в карманы.

А я ведь была права, рассуждая о том, что Ксюше не место во всяких там отпусках с ровесниками папы. Не место. Потому что она с ровесниками мамы вдруг решила романы крутить.

Господи, да не мог же Беркутов не знать, что Ксюша моя дочь!

А с чего он должен был это знать?

У меня фамилия Суворова после развода, а у Ксюши фамилия Рубена. Беркутов относился к другой профессиональной сфере, чтобы сказать, что он за мной следил. Нет, он за мной не следил, потому что в профессиональном плане мы никак не пересекались. Значит, вполне возможно, он и не видел историю развода и те интервью, которые я давала журналистам. Значит, он мог не провести параллель.

Или мог?

Или он сделал это специально?

— И вот, мам, решили заскочить. Ты хоть слово скажи. Ты чего стоишь, как будто бы призрака увидела?

Оранжевое море из апельсинов, которые разбежались, разлетелись, рассыпались под ногами, Ксюша собрала. Она стояла, прижимая к себе бумажный пакет и хлопала глазами.

Господи, просто дайте мне хотя бы намёк на то, что Ксюша ни с кем не спала. Иначе эта ситуация совсем выглядит отвратительной в своей безобразности.

Да нет, не может же быть такого!

В какое время мы живём, что мужик за сорок может выглядеть как секси-плейбой, на которого вешаются двадцатилетние девицы?

Да в каком времени мы живём, что для чуть старше двадцатилетних девиц ровесник отца — ничего такой себе вариант?

Твою ж то мать!

В глазах песок, хотелось проморгаться.

— Да. — Медленно произнесла я, облизывая губы. — Заехать решили? Отлично.

— Мам, ты вообще меня слышишь? — Ксюша дотронулась до моего плеча, желая, чтобы я перевела на неё взгляд.

Я перевела. Всмотрелась в глаза дочери, пытаясь вычленить по взгляду, что у неё с Беркутовым было и чего у неё с ним не было.

— Ты прям как будто бы очень сильно удивлена.

Я поняла, что слюни даже проглотить не могу, настолько от шока меня парализовало. Сознание в голове металось загнанной птицей.

Господи, что я должна была сказать своему ребёнку: «Деточка моя любимая, ты встречаешься не с тем человеком»? Или как?

Если я сейчас вывалю всю правду, получится так, что я Ксюшку шокирую.

А если я не вывалю правду?

А если я не вывалю правду, смогу просто оторвать яйца Беркутову. Нет, не так. Я сначала оторву яйца Беркутову, а потом приеду к Рубену и скажу, что его дочь обидели и пусть он оторвёт голову Беркутову.

Гениальный план. Да, отлично.

Так и запишем.

Ага, так и запишем в моей карточке для больницы психбольных.

— Я, конечно, рада знакомству. — Произнесла сквозь зубы, призывая всё своё хладнокровие к тому, чтобы сейчас никак ни жестом, ни взглядом не шокировать дочь.

— Я тоже очень, очень рад. — Медленно произнёс Беркутов, вскидывая подбородок. — Очень рад, Александра.

Да твою ж то мать, наконец-таки он запомнил моё имя! Что-то в лесе, наверное, сдохнет!

Я же даже уже мысленно устала шутить на эту тему. Особенно после того, что у нас с ним было.

Я сделала шаг назад. Осмотрелась, пытаясь понять, как сбежать из этой ситуации, что дочери сказать, как себя вообще вести.

— Ну так что, мам, может быть, ты с нами зайдёшь, пообедаешь или рано поужинаешь? — Медленно произнесла Ксюша, кокетливо поведя плечиком в сторону Беркутова.

Твою мать, пытается ему понравиться. Или что?

Да Господи, зачем ей вообще мужик на столько лет старше?

Она не провинциалка, которая ищет хлебного места возле плеча сильных мира сего. Она сама состоявшаяся девочка. Дочка, которую отец на руках таскал. У неё есть всё — всё то, чего не было ни у меня, ни у её отца в её возрасте.

Зачем ей взрослый мужик?

Деньги?

Да твою мать, пусть сколько надо, столько и берёт этих денег, но только не надо ложиться в постель ради такого!

В носу защипало. Я призывала самообладание держаться, пусть на соплях, пусть на последней нервной клетке, которая исключительно живёт за счёт никотина.

Я очень сильно старалась саму себя убедить, что сейчас мне всё под силу. Да только как-то не выходило.

Ксюша стала тараторить, рассказывать о том, как ей работается. А мы с Беркутовым стояли как два обосравшихся кота. И было такое чувство, что у меня нервы сдадут, потому что слёзы подступили к глазам.

Ксюша глубоко вздохнула, рассказывая о том, что, возможно, будет командировка по работе, и, наверное, она будет проситься, чтобы её взяли с собой.

Я вдруг вспомнила такую дебильную аналогию: когда ребёнку плохо и он не любит лекарства, мы всё равно даём ему это лекарство, потому что цена — жизнь ребёнка. Так и здесь. Зная, что всё равно будет плохо, цена — это будущее моего ребёнка.

— Ксюш, — холодно спросила я, переводя на неё взгляд, и вскинула бровь. — А вы с Виктором спите?

У Ксении округлились глаза. Румянец на щеках выступил такой, что можно было не тратиться на румяна.

— Мам, ты…

— Ага, — я усмехнулась, склоняя голову к плечу. — То есть, получается, вы с ним не спите. Это хорошо. Это очень хорошо, родная. Потому что твоя мама с ним спит.