Рубен.

Отец не хотел меня видеть. Он был раздражён, был недоволен. Отец был немного сегодня по другую сторону небосвода. Поэтому, встретив меня, он прожёг взглядом.

— Явился! Суку свою бешеную не можешь усмирить!

И при этих словах у меня дёрнулась челюсть, и взмахнул ладонью, желая вцепиться отцу в глотку.

— Прекрати. Ещё одно слово, и у тебя не только жены не будет — у тебя сына не будет.

Отец был поддат. Он развернулся, отошёл от двери, взмахивая руками.

— Все какие честные. У нас сейчас один я говно такое, которое называет вещи своими именами и который требует вполне закономерного разрешения ситуации.

Он швырнул в сторону бокал, и янтарная жидкость кляксой впечаталась в стену.

Мать такого бы не пережила. У матери всегда был порядок. Из-за угла выглянула молодая девица. Прошлась по мне заинтересованным взглядом, оценивая внешний вид, шмотки, часы, браслет на запястье и кольцо обручальное, которое до сих пор не снял, которое терял, выбрасывал, желал забыть. Но нет, как заговорённое, всегда находилось, и судорожно натягивал себе на палец.

— Я так понимаю, свято место пусто не бывает? — Холодно произнёс, заходя за отцом в кабинет.

— А ты что думал, что я здесь соплями буду вытираться? Нет, Рубен. Хоть один мужик в нашей семье, да должен быть. Это очень паршиво, что этим мужиком не оказываешься ты.

Я опустился в кресло и тяжело вздохнул.

— Ты сейчас можешь много о мужественности и трусости рассуждать, да только мужеством иногда бывает признание, что я совершил плохое, я поступил неправильно. Мужеством бывает признание своих ошибок и косяков. А не так, как ты — упёрся только в единственное правильное своё мнение и считаешь, что все должны тебе подыгрывать, как подыгрывает она. Сколько ей?

— Достаточно. — Бросил отец, отворачиваясь к бару.

Я так понимаю, он пребывал в не самом хорошем расположении духа. От этого алкоголь, сигареты, эта девица. Это его Лолочка или как там её звали? Или, может быть, он кого-то посвежее на разок нашёл себе.

И рассуждать о своём родном отце в таком ключе было до ужаса дико, ненормально. Я бы даже сказал, отвратительно.

Я вздохнул и прошёлся ладонью по волосам.

— Что, приехал папу проведать или как?

— Я приехал с тобой поговорить о наболевшем. Прекрати дёргаться, прекрати требовать что-то от моего с Сашкой брака.

— От твоего с Сашкой брака? Рубен, очнись, очнись. Ты женился на ней, когда их «Лидал» пребывал не в самом лучшем состоянии. Если бы не деньги Симоновых, льющиеся в упадническую компанию, ни черта бы не было.

Отец упёр ладони в стол и покачал головой.

— А ты нашёл сейчас из-за чего сентименталить. Из-за юбки. Из-за бабы. Да она развернётся и кинет тебя. Опрокинет. У неё ухажёры один за другим. Один её адвокатишка со слащавыми, сальными глазками чего только стоит. Я уже молчу про этого ненормального любителя тачек, баб. Как там, Беркутов? Про него какие-то сплетни были, где-то его видели. А ты сидишь такой оплёванный. Ещё небось после чужого мужика её примешь?

Я опустил глаза. Отцу было не понять. Для него женщина — это конструкция. Для него баба — это отверстие. Жена для него — комфорт бытовой в первую очередь.

Я не представлял, как при таком человеке у меня сохранилось хоть какое-то понимание того, что есть что-то большее: есть любовь, уважение. А сейчас другие осознания у меня были, что даже если вы друг другу предназначены, даже если вы любите друг друга до жажды, до боли, никто не даёт гарантию, что у вас будет долго и счастливо. Вероятнее всего, ничего этого не будет. Сходить с ума начнёшь от того, что человек безумно твой, до мозга костей. Ближе, чем под кожей. Проникающий в душу, в кровь. Он твой, и ты готов кричать об этом на каждом повороте. А судьба разворачивает так, и жизнь нагибает в такую позу, что ты не имеешь права ничего прокричать. Ты любишь, и любовь никуда не ушла.

А вместе быть не можешь.

Я покачал головой.

— Отстань от Саши. Она всё делает правильно. Я доверяю ей, как не доверял бы себе. И прекрати рассуждать так, будто бы она что-то делала неправильно. Она всё делала правильно. Она та женщина, которая много сделала для нашей семьи. Она много сделала для меня.

— Не распускай здесь сопли. — Зло произнёс отец, и я вскинул подбородок, опять расползся по креслу, как в кабинете Ворошилова, и вздохнул.

— Знаешь, батя, я, наверное, лет пять назад точно так же рассуждал: не надо про эти ваши чувства и так далее. А потом долбануло осознанием, что есть всего лишь одна женщина, выточенная из моего ребра и предназначенная только мне. Женщина — война. Женщина — острее, чем удар катаны. Женщина, которая болезнь и панацея, спасающая и толкающая на тот свет. И вот только недавно я понял, что вот она, выточенная из моего ребра, дороже всех на свете. Я тебя по-хорошему прошу: оставь в покое Сашку. Приблизишься к ней, и считай, что своего ребёнка приговорил.

— Бабу выбираешь в вопросе семьи? — Холодно произнёс отец, а я медленно встал, потёр ребра.

— Не бабу, а мою женщину.