Рубен.

— И ты хочешь сказать, что у меня от силы пару лет? — Тяжело произнёс я, глядя на анализы.

Я ощутил внутри сдавленную, спёртую боль, и не от того, что как-то всё по-глупому заканчивается, а от того, что Сашка без меня одна.

— Я тебе хочу сказать, что это пороховая бочка. — Филипп зачесал волосы назад и криво ухмыльнулся. — Я тебе хочу сказать, что от этого никто не застрахован.

— Что будет, если я ничего не сделаю?

— А ничего и не будет. — Филипп упёр локти в колени и наклонился к койке. — Вот те гарантии, которые я даю, это по факту ничего не значит. Ты можешь завтра оступиться, свернуть шею. Может быть, сядешь в самолёт и не долетишь до пункта назначения. Что я тебе сейчас говорю о сроках — это одному Богу известно.

— И ты предлагаешь всё-таки что-то делать?

У меня в голове не укладывалось, как так?

У меня ведь всё было, я никогда не жаловался ни на что. Я не страдал, не болел — ангина не в счёт.

И тут диагноз.

Я испытывал какое-то детское чувство обиды на то, что происходило со мной. Не понимал, как так могло выйти и почему именно я.

Мне ведь нельзя! У меня ведь Сашка!

Как она без меня будет?

— То есть мои обмороки — это следствие…

— Да, это следствие. — Холодно заключил Филипп. — Я в жизни не поверил бы, что здоровый мужик, а ты здоровый, я с тобой достаточно времени общался. Ты наблюдался. Да вся семья наблюдалась у меня в клинике. Я не в жизни не поверю, что здоровый мужик вдруг падает посреди переговорной мордой вниз.

— Не один обморок. Нет. Меня огрели вазой по башке до этого. Ну, в общем, сам понимаешь, прострел. Я тоже навернулся после того, как меня зашили. А ещё подрался. — Произнёс сквозь зубы, вспоминая Абрамова.

— Я так смотрю, жизнь у тебя бьёт ключом и по голове. Да? — Холодно уточнил Филипп, поджимая губы, и всем своим видом показывал, что его моя неправедная жизнь ни капельки не радует.

Я пожал плечами.

Да, действительно, детская обида была. Мне ведь много ещё что надо сделать, а здесь такое заключение.

Я же отдавал себе отчёт, что это неправильно и несправедливо.

Ксюшка, Васька, у меня мать, мне об них обо всех надо заботиться, а здесь диагноз.

Да кто вообще такие диагнозы раздаёт?

Где?

В небесной канцелярии есть список тех, кто накосячил?

Я не понимал.

Дебильное чувство потерянного времени долбануло, и хотелось заорать: “да если бы я раньше знал, по-другому, может быть, всё сделал".

— В общем, Рубен, — Филипп медленно встал с кресла, прошёлся до окна. — Я тебе уже сказал, что надо делать. Ты прекрасно в курсе того, что может произойти.

— Но гарантий на то, что я буду следовать твоим рекомендациям и будет мне счастье, я так понимаю, тоже нет? — Спрашивать это было неприятно и больно.

Как это так, даже если я сейчас буду рвать жилы, хрустеть, трещать, а всё равно непонятно, смогу ли быть рядом с Сашкой просто сторонним наблюдателем.

— Ты сначала выполни мои рекомендации. — Филипп посмотрел на меня через плечо. — А потом уже будем говорить, потом уже будем дообследоваться. Но то, что оставлять сейчас в неразрешённом виде — это глупо. Ещё один обморок, ещё один удар — и я, к сожалению, приеду в чёрном костюме к тебе.

— Я тебя услышал. — Тихо выдохнул и тряхнул бумагами. — С этим что делать?

— Найти профильное учреждение. Там я написал тебе, с кем можешь переговорить, с кем можешь встретиться. Но вообще, лучше слетай, как я предлагаю, в Германию.

— А сейчас мне от тебя…

— Да, сейчас до конца недели прокапаешься, состояние стабилизируем. Но то, что у тебя есть — это нельзя бесконтрольно оставлять. Если не хочешь детей сиротами оставить. А я так понимаю, у тебя сейчас в этом плане всё очень сложно.

Я медленно кивнул.

И действительно, к концу недели я подлатанный, более-менее соображающий вышел из клиники. Мама говорила, что она собирается в отпуск — Саша отправляет. Пусть отправляет. Я пока не знал, как реагировать. Точнее, я не знал пока, что делать, но у меня были неотложные моменты, которые нужно было сейчас решить.

Саше я верил. Сашке я доверял.

Ксюшка звонила несколько раз, пыталась выяснить, как у меня дела, но я подозревал, что это продиктовано только её желанием. Не Сашиным. Но дочка так ни разу и не приехала.

Про сына вообще молчу — у нас с ним не очень хорошие отношения после развода.

Но за своих детей я боялся, но зная, что у них мать Саша, я понимал, что она сделает всё в лучшем виде.

А вот другой вопрос мне нужно было разрешить.

— Арс, мне надо к тебе подъехать.

— А что такое, господин Симонов-младший? Решили договариваться? — Спросил Ворошилов, и я не представлял о чем он.

Я тяжело вздохнул.

— Мне очень жаль тебя расстраивать, но я не гожусь на роль твоего личного Бекингема. Мне нужна твоя помощь. И очень сильно.

Арс выдохнул мат сквозь зубы и честно выпалил:

— Я защищаю и представляю интересы всё-таки больше твоей жены.

— Меня не касается всё то, что ты сейчас раскручиваешь с моим отцом. Я к тебе по другому вопросу.

— Приезжай. — Бросил Ворошилов.

Встречал он меня в своей квартире. Проводил в кабинет и, сев напротив окна, выжидательно уставился, буравя недовольным и раздражённым взглядом.

Я положил перед Ворошиловым папку с бумагами.

— Почитай.

Ворошилов, поджал губы, намекая мне на то, что этакий ты говнюк, даже на словах объяснить ничего не можешь, все-таки открыл заключение.

И вдруг на его лице мелькнуло что-то человечное, что-то, что шло вразрез с его понятиями бизнеса, денег, власти.

— Я соболезную. — Произнёс Ворошилов.

Я опустился в кресло.