Саша.

Выйдя из своего кабинета, я взмахнула в сторону ассистента рукой и щёлкнула несколько раз пальцами.

— Послезавтра в двенадцать часов дня собери мне пресс-конференцию. Основная тема — разрешение споров вокруг “Лидала”.

Последовал ряд уточняющих вопросов, которые для меня сейчас были абсолютно не важны, потому что не разрешали ни одной из задач, которые у меня сейчас стояли.

Поэтому я, ещё раз щёлкнув пальцами, словно бы делая пометки себе в памяти, заметила:

— Ещё найти мне всю информацию о Ворошилове. Особенно, чем он увлекается. Если не знаешь — выясни. Пришли сообщение.

— Вообще-то гольфом. — Тихо ответили мне.

Я вскинула бровь.

— Гольф, да? — Я прикусила губу и, повесив сумочку на локоть, произнесла: — В общем, пресс-конференция и гольф. А я уехала.

— А что по поводу Рубена Савельевича и как…

— Это сейчас не имеет никакого отношения. Да, завтра можешь утром, в десять часов, собрать управляющий состав. Мне нужно будет переговорить со всеми. — Вспомнила такую маленькую деталь своей работы.

Выйдя из офиса, я, сев в машину, быстро стала гуглить уникальные, редкие клюшки для гольфа. Мне однозначно нужно было с чего-то начать разговор с Ворошиловым. И как бы ни было в этой ситуации логично и закономерно, чтобы он сам первый проявил инициативу, я должна была его чем-то отблагодарить. Ну а что подарить человеку, у которого всё в принципе есть? Только то, к чему он испытывает интерес.

Безумно дорогая клюшка с подписью какого-то гольфиста была в продаже у антиквара. Я скинула ассистенту контакты и попросила, чтобы сегодня уже эта клюшка была у Ворошилова.

Мне нужно было показать своему свёкру, что я его не боюсь. А точнее, могу выступить в качестве достойного оппонента, и мне абсолютно без разницы, что он по этому поводу думает. Нельзя было сдаваться.

Сейчас я нервными, судорожными пальцами цеплялась в руль машины и сама понимала, что перехожу какую-то грань, потому что топила по городу порядка сотки.

Но на самом деле это просто меня долбал кортизол, и мне нужно было успокоиться.

Но спокойствие мне только снилось, потому что, когда я подъехала к дому, получила сообщение от Ксюхи.

«Мам, можно забрать твой пляжный комплект от «Виктории Сикрет»?

У меня дёрнулся глаз.

То есть у меня настолько сейчас было состояние нервное и непредсказуемое, что Ксюха вообще попала под горячую руку.

Я быстро набрала ей сообщение о том, чтобы она приехала ко мне через пару часов.

А дома, в кабинете Рубена, сдвинув в одну сторону его тяжеленный стол вместе со стулом, я уже прямо сейчас решила устраивать спортивный клуб. Поэтому, позанимавшись два часа, я заскочила в душ и встретила Ксюху в длинном, широком халате.

— Это так мило, что ты решила разрешить мне взять этот пляжный комплект.

— Проходи. — Произнесла я обманчиво ласково.

Ксюша что-то заподозрила. Она была взрослой девицей. Она была условно самостоятельной.

Когда дочка села на диван, я заняла кресло напротив, вытянув ноги на маленький чайный столик, придерживала кончиками пальцев чашку с зелёным чаем и склонила голову к плечу.

— А куда ты на море собралась?

— Мам, ну мы же с тобой говорили, что…

— Да, мы с тобой говорили, — перебила я дочь и цокнула языком, — что ты никуда не едешь.

— Мам, ты издеваешься? Мне что, десять лет, чтобы я у тебя отпрашивалась?

— Послушай меня, Ксюш…

Я любила свою дочь. Я безумно любила свою дочь. Я помнила, как она делала первые шаги. Помнила, как она плакала после одного из утренников, возвращаясь домой, когда она навернулась и порвала колготки на правом колене, а ей казалось, что у неё самые красивые колготки во всей группе. Успокоить её смог только Рубен. Отчасти я понимала, что дочке нужна папина любовь, поэтому особо не лезла в их отношения никогда. Но сейчас, в моменте, моя любовь была засунута очень глубоко. Потому что я понимала — из любви иногда получается что-то очень плохое.

— Вот если ты рассуждаешь таким образом, что тебе не десять лет, чтобы у меня отпрашиваться, давай ты наконец-таки вспомнишь, что тебе все-таки двадцать с лишним для того, чтобы ты жила на мои бабки. — Я специально выбирала максимально грубое выражение для того, чтобы она понимала, что я сейчас не шучу.

— Мам, ты чего?

— А я ничего. Ксюш, ты так рьяно бьёшь копытом о том, что ты взрослая, но при этом ты даже содержать себя не можешь. Это мой недогляд. Если было бы по-другому, возжелай ты уехать из родительского дома, и если бы мы не спонсировали твою жизнь, может быть, ты бы раньше созрела до той мысли, что либо ты живёшь за мой счёт. Но в этом случае, если я скажу танцевать — ты танцуешь. Либо ты берёшь все-таки ответственность за своё обеспечение, за свою жизнь, за своё здоровье, что немаловажно, и делаешь всё, что тебе заблагорассудится.

— Ты на что это намекаешь, мам? — Ксюша подалась вперёд, упёрла ладони в чайный столик и посмотрела на меня глазами Рубена — недовольство искрило и било яркими вспышками.

— Я тебе говорю: вот пока я тебя содержу — ты будешь делать то, что я сказала. Если я сказала, что ты не едешь ни в какой отпуск с богатыми мажорами и папиками — значит, ты не едешь. Хочешь изменить ситуацию — утром карты будут заблокированы. Сможешь жить на самообеспечении — вперёд, езжай куда угодно. Знаешь, я даже в знак уважения и восхищения твоей выдержкой пойду тебе навстречу и дам свой пляжный комплект. Но в противном случае, до тех пор, пока ты ничего не можешь сама для себя сделать — ты будешь жить по моим правилам. А в моих правилах: моя дочь не путешествует в качестве сопровождения для богатых мужиков. Я достаточно прямолинейно выразилась?