Глава 18

Когда-то, давным-давно, мне казалось, что я никогда не окажусь в подобной ситуации.

Когда-то, давным-давно, у меня был самый лучший муж, в чью искренность я верила безоговорочно.

Когда-то я бы не пыталась перегрызть ему горло, не царапала лицо, оставляя красные длинные следы. И уж явно не кричала:

— Будь ты проклят! Будь ты проклят!

Он меня не слышал.

Дурацкая ситуация, когда нет стоп-слова. И абсолютно ненормальная ситуация, когда самый близкий человек за последние двадцать лет вдруг оказывается хладнокровным палачом.

— Я тебя люблю. — Задыхаясь, произнёс Рубен мне на ухо и прикусил мочку уха.

А я поняла, что любовью здесь и не пахнет.

Когда твоя любимая, визжа и ругаясь, старается оттолкнуть, вырваться — это не любовь. Это эгоизм, удовлетворение чувства собственного величия — “посмотри, я могу, я имею право, даже когда ты против".

Я выдохлась и поняла, что просто надо потерпеть.

Это вот как раз-таки то дело, про которое говорят, что терпение — главная добродетель женщины.

Просто надо потерпеть.

— Я тебя люблю. Ты моё солнце. Ты мои звезды. — Задыхаясь, шептал Рубен.

А я его ненавидела. И чем дальше, тем больше казалось, что от каждого его вздоха моя ненависть множилась.

А спустя несколько минут он прижимал меня к себе, дышал горячо в шею.

А я даже не плакала.

Я лежала, словно парализованная, и мне казалось, что нет, жизнь не кончилась, жизнь повернула на ухабистую дорогу, и меня только что пронесло по кочкам.

— Если это будет мальчик, я хочу, чтобы мы назвали его Марком. А если это будет девочка — Елизаветой. Пожалуйста, Саш.

У меня внутри была пустота и темнота. И не было там никакого понятия о любви, о благодарности, о нежности.

Рубен целовал мои плечи, а я, словно безвольная кукла, лишившаяся кукловода, не могла даже шевельнуться. Рубен целовал мои руки, целовал мои пальцы, на ногтях которых остались едва заметные розоватые блики, когда лицо ему расцарапала. Рубен целовал меня, а я понимала, что ад существует на земле. В этом аду находится все самое страшное, что придумали люди. А фантазия людей настолько безгранична, что иногда от её просторов можно сойти с ума. И наверное, в какой-то момент я действительно сошла с ума, потому что, тяжело выдохнув, я поползла по кровати. Джинсы болтались на щиколотках. Я, переступив с ноги на ногу, когда встала с постели, оставила их лежать комком возле кровати.

— Саш, ты куда? — Встрепенувшись, спросил Рубен, расстёгивая на себе рубашку и скидывая её с плеч.

Я не знала, куда я, но понимала отчётливо одну вещь — сломать женщину просто одним единственным способом. Даже самую сильную женщину, у которой внутри металлический прут, легко сломал.

Проще всего это сделать банально, глупо и даже без какой-то фантазии.

Я не помнила, как шла по коридору. Только почему-то привкус крови на губах заставлял морщиться. Потому что это было неприятно. А ещё звон в ушах. От него я тоже морщилась и отводила взгляд от небольших продолговатых зеркал, которые висели по левой стене.

Я не понимала, куда я иду. Наверное, именно из-за этого мне показалось, что дорога моя закончилась в его кабинете. До него я ещё не добралась — сил не хватило. Просто держала эту комнату запертой.

И это ведь правильно, запирать те воспоминания, которые могли причинить боль.

Я не помнила, как обогнула стол. Уж тем более не могла точно потом рассказать, зачем наклонилась к нижнему ящику книжного шкафа, где стоял сейф. День рождения Ксюши и Василия — именно в такой последовательности был код от сейфа.

А возвращалась я в спальню с тяжестью внизу живота, которая кричала о том, что нам обязательно надо сделать правильное. Нам обязательно надо поступить, как взрослым. Я знала, что поступлю как взрослая.

Но в моменте, когда я двигалась по коридору, чувствовала и тяжесть в руке.

Я хотела не быть просто женщиной, которую попытались сломать.

Когда я застыла на пороге спальни, Рубен стоял возле кровати и выдёргивал ремень из брюк широким, вольным жестом, как он привык это делать.

— Саш? — Недоумённо произнёс он, разворачиваясь ко мне, и его лицо побледнело. — Саш, положи…

Я облизала потрескавшиеся губы и поняла: я губы разодрала. Но я не плакала. Я запрещала себе это, потому что слезы могут сказать о том, что мне больно…

Больно, вашу мать!

Я не плакала.

— Саша, опусти. Опусти, я тебе сказал! — Зарычал Рубен, дёргаясь ко мне навстречу.

Но я не опустила.

Холодный металл кусал кожу руки, заставляя морщиться.

Я не помнила, как всё произошло, но в память отчётливо врезалось — выстрел.

Ещё один.

И ещё.

И мой крик.