«За деньги можно купить всё.

Даже жену»

Бостон, Массачусетс

Орион

Деревянные часы на стене, сделанные из лучшего дуба, громко тикают, и этот звук разносится по комнате эхом под раскаты грома снаружи, предвещающие шторм, который грозит размыть дороги на несколько часов.

Мать-природа в очередной раз желает продемонстрировать свою абсолютную власть и напомнить нам о том, как беспомощны люди перед ее гневом.

И это само по себе завораживает.

Откинувшись на спинку кожаного кресла, я потягиваю виски и изучаю сидящего передо мной мужчину. Его плечи поникли, он смахивает одинокую слезу, бегущую по щеке, а его седина блестит под резким светом лампы.

Воистину, скучное и жалкое зрелище.

Он смотрит на свои колени, потирая ладонями бедра, обтянутые застиранным черным костюмом, который, должно быть, был куплен десятилетия назад, с несколькими дырками, которые кто-то пытался зашить, но сделал это слишком плохо. Он постукивает поношенными туфлями по полу, а его губы дрожат так сильно, что удивительно, как у него не крошатся зубы. В любую минуту он может впасть в истерику, превратив и без того раздражающую встречу в сплошную обузу.

Тик. Так. Тик. Так. Тик. Так.

Сердцебиение его учащается с каждой секундой, судя по пульсирующей вене на шее, и, наконец, он тяжело выдыхает, поднимая на меня полные тревоги глаза, и шепчет:

— Пожалуйста.

Он тяжело сглатывает.

— Мне просто нужно еще немного времени. Один месяц. Это все, о чем я прошу.

Он вздрагивает от моего глухого смешка, впиваясь пальцами в колени и кусая нижнюю губу.

— И вы думаете, этого будет достаточно, чтобы выплатить долг?

Он кивает.

— Мы сейчас работаем над проектом. Мой сын — гений. Эта новая технология изменит мир инженерии.

Гордость в его голосе говорит о глубокой любви к своему отпрыску, и, к моему неудовольствию, это тревожит раны, все еще свежие в моей темной душе.

Резкий удар справа отправляет меня в полет, я влетаю спиной в стену, пронзительная боль охватывает все тело, а в ушах начинает звенеть.

— Пусть это будет уроком, Орион. Мы не показываем слабость. Никогда.

Он расстегивает кожаный ремень и с громким свистом вытягивает его, складывает вдвое и щелкает им передо мной.

— В следующий раз, когда решишь поиграть в героя, помни, что ты никогда не был рожден им быть.

Он замахивается и с силой бьет меня по лицу, кожа обжигает так сильно, что мне следовало бы заплакать.

Но я не плачу.

Потому что слезы — это привилегия тех, кто знал счастье и потерял его.

Те из нас, кто живет в кошмарах, знают одно золотое правило.

Чем больше ты плачешь, тем мучительнее становится наказание.

Мужчина продолжает говорить, временно заглушая садистский голос, звучащий в моей голове каждый божий день и толкающий в бездну, откуда нет возврата.

— Если мы продадим его в течение месяца, у нас будет достаточно денег, чтобы выкупить наши акции.

Он тянется к своему портфелю, на котором столько царапин и вмятин, что я удивляюсь, как в нем вообще что-то держится, и, запустив руку внутрь, выхватывает помятую красную папку.

— Вот подробности.

Он кладет ее на стол, его руки слегка дрожат, когда он делает еще один тяжелый выдох.

— Всего один месяц.

Даже не взглянув на папку, я встаю и иду к бару, наливаю себе еще виски и бросаю несколько кубиков льда. Лед всегда напоминает мне о самом важном правиле в жизни, именно поэтому в моем кабинете его в избытке. Даже самые твердые и холодные структуры разрушаются под правильным давлением.

Я поворачиваюсь к нему лицом, прислонившись плечом к стене.

Сквозь скуку в голосе я спрашиваю:

— Мистер Джонс, вы знаете, сколько лет я в этом бизнесе?

Он удивленно моргает и хмурится.

— Вы возглавили компанию, когда ваш отец погиб при пожаре восемнадцать лет назад. Вам самому едва исполнилось восемнадцать.

Нечто похожее на жалость мелькает на его лице, и это пробуждает ярость, кипящую в моих венах.

— Мне жаль, что вы понесли такую утрату.

— Вы знаете, сколько раз за эти годы мужчины, принимавшие ужасные решения в бизнесе, умоляли меня пощадить их?

— Я… я…

— Слишком много, чтобы сосчитать. Истина заключается в том, что нельзя починить тонущий корабль, если повреждения уже нанесены.

Вернувшись к столу, я беру папку и встряхиваю ее в воздухе.

— Эта идея так и останется идеей без результатов, и она отнимет у меня месяц времени.

Кроме того, когда я решаю поглотить компанию и добавить ее в свою бесконечную империю, я всегда провожу проверку семей и акционеров, чтобы оценить их сильные и слабые стороны.

Семья Джонс десятилетия назад создала очень успешную компанию, специализирующуюся на технологиях, которые процветали под их началом. Это принесло им богатство и клиентов из высшего общества, которые предпочитали работать с ними из-за их этики и семейных ценностей.

Однако в ту минуту, когда старший Джонс отошел от дел и передал бразды правления сыну, который ни черта не смыслил в бизнесе, тот полностью разрушил наследие и привел их к грани банкротства.

Кредиторы стучались в их двери, в то время как акционеры требовали свои деньги, а поскольку все было либо вложено в проекты, либо потеряно, они не могли расплатиться.

Обычно такая компания меня бы не заинтересовала. В приобретении тонущих кораблей, которые больше никому не нужны, мало гордости или достижений. Куда интереснее получать то, чего жаждут все остальные.

Однако у них было одно преимущество.

Их персонал.

Они знают свое дело, и поскольку я видел, что у компании все еще есть шанс под правильным руководством, я сделал предложение, от которого акционеры не смогли отказаться. Почти все передали мне свои акции, и теперь я владею более чем 50 процентами компании, в то время как остальные акции остаются у семьи Джонс.

Патриарх все еще упрямо верит, что может спасти свое наследие, и неустанно умолял меня о встрече, чтобы дать им всем шанс.

Какая нелепая концепция. Он что, думает, мы тут благотворительностью занимаемся?

Корпоративный мир — это красный океан с акулами, которые разорвут твою плоть в клочья, как только почуют кровь.

Это в нашей природе.

Состраданию, эмпатии и милосердию здесь не место, и выживает только сильнейший соперник.

Почему Джонсы решили, что они будут чем-то отличаться от всех тех компаний, которые я аннексировал за эти годы, — выше моего понимания.

Моя беспощадная репутация идет впереди меня, и любой, кто верит в обратное — глупец, готовый проиграть, так как никто не идет против меня и не выигрывает.

Моя абсолютная власть остается таковой, потому что я не даю вторых шансов.

— Мистер Райт, пожалуйста, если вы просто посмотрите…

— Я не стану этого делать.

Я швыряю ему папку, и он ловит ее, обреченно вздыхая.

— Ваш сын — пьяница, который довел вас всех до жалкого состояния. Вам никогда не следовало отдавать ему бразды правления. Он уничтожил ваше наследие и сделал вас посмешищем в деловом мире.

Он ерзает на стуле.

— Если вы предпочитаете верить, что он может вас спасти — что ж, верьте. Однако я не потакаю людям в их фантазиях.

Я указываю на дверь.

— А теперь, пожалуйста, убирайтесь к черту из моего кабинета и подпишите передачу акций, пока я еще чувствую себя щедрым.

По крайней мере, у него будет достаточно денег, чтобы купить новый костюм.

Полное опустошение искажает его черты, он открывает и закрывает рот, все еще пытаясь отстоять свое дело, но, в конце концов, он должен понять обстановку. Он берет папку и кладет ее обратно, прижимая портфель к груди, встает и медленно направляется к двери. Его походка неустойчива, дыхание учащается. Должно быть, он изо всех сил пытается сохранить самообладание и не разрыдаться, ведь он только что потерял компанию, которую построил с нуля.

На мгновение что-то шевелится в моей несуществующей душе, напоминая мне о мальчике, которым я когда-то был, который смотрел, как его отец лишает людей надежд и мечтаний, и клялся никогда не превращаться в монстра самому.

Но затем я разворачиваюсь и ловлю свое отражение в панорамном окне, где на меня смотрит уродливое существо с изуродованной половиной лица.

Я — монстр без единого достоинства, и какие бы надежды и мечты у меня ни были в прошлом, они погибли в том огне, который убил моего отца и отнял у меня половину лица.

Поднеся бокал к губам, я приветствую горький холодный вкус виски на языке, смывающий привычную обиду, и хмурюсь, видя, что Джонс все еще стоит у выхода, положив руку на дверную ручку.

Он выпрямляется, и я смотрю через плечо, приподняв бровь и гадая, какую еще чушь он придумает на этот раз.

Этому человеку нужно научиться сдаваться. Ему следовало проявить такую решительность при выборе наследника своей империи. Иначе ему не пришлось бы выпрашивать подачки.

— У меня есть дочь.

Все вокруг замирает, мои охотничьи инстинкты переходят в состояние полной боевой готовности.

— Что, если я предложу ее?

Он с трудом выдавливает эти слова, будто они причиняют ему физическую боль, и во мне вспыхивает азарт.

Так-так-так.

Оказывается, Джонс не такой уж святой, каким себя рисовал, раз готов подложить мне собственную дочь.

— Она очень красива, — добавляет он, как будто этот факт имеет для меня значение.

Я допиваю свой напиток, разворачиваюсь на каблуках и ставлю бокал на стол, где он громко звякает.

Красивые женщины никогда не были в дефиците в моем блестящем фальшивом мире, где власть и богатство значат все. Они игнорируют шрамы, играя свои роли до тех пор, пока получают за это щедрое вознаграждение.

Не то чтобы кто-то из них задерживался дольше необходимого. Они едва могли скрыть отвращение ко мне, и меня это вполне устраивает.

Для меня иллюзий не существует.

Принцесса может сделать что угодно ради своего папочки, но я не связываюсь с невинными или не желающими того существами. Слишком много осложнений.

Секс — это взаимное соглашение. Так было всегда, и так будет для меня всегда. Я не ищу любви или привязанности. Сама идея смехотворна.

Я — зверь, но даже я провожу черту и не принимаю подобных предложений от отчаявшихся мужчин. Если он хочет продать свою дочь, то я не та аудитория для этого дерьма.

Я уже собираюсь сказать ему, чтобы он шел к черту, когда мой взгляд падает на белый конверт, доставленный мне ранее.

Последние указания в завещании моего отца относительно нашего старейшего поместья, хранящего богатую семейную историю.

Наше самое ценное владение, на которое коллекционеры пускают слюни в ожидании того момента, когда мне исполнится тридцать шесть — ровно через месяц.

Потому что дорогой папочка говорил, что его сын может унаследовать поместье только в том случае, если будет женат, иначе оно будет продано с аукциона тому, кто предложит самую высокую цену.

И самое смешное?

Он запретил мне участвовать в торгах.

Старый ублюдок ухитряется портить мои планы даже из могилы.

У меня достаточно денег, чтобы хватило на несколько жизней, но то конкретное поместье… моя мать любила его всем сердцем.

— Обещай, Орион. Обещай мне, что когда вырастешь, ты заберешь его у него. Я совершила ошибку, любовь затуманила мой рассудок, и я заплатила за это. Я не могу жить с мыслью, что он отнимет это и у меня тоже. Обещай мне, Орион.

Ее холодная рука касается моей щеки, пока она борется за вдох через кислородную маску, ее кожа становится такой бледной, что я вижу все вены.

— Если ты этого не сделаешь… он победит, а он побеждал всю свою жизнь. Пожалуйста, не дай ему победить из могилы.

В возрасте десяти лет я дал матери обещание, которое твердо намерен сдержать: найти хорошую актрису, которая правильно сыграет свою роль и получит за это соответствующее вознаграждение. У судьбы, однако, неплохое чувство юмора и момента, потому что все обернулось еще лучше, предоставив мне интригующую возможность.

Никто не поставит под сомнение мой брак с дочерью Джонса, так как договорные браки все еще являются обычной практикой в нашем мире, потому что так проще и взаимовыгодно — жениться внутри своего круга.

Если она действительно так красива, как он утверждает — я никогда не находил и не видел ее фотографий в сети, — тогда все решат, что я пал жертвой ее чар и решил спасти ее старика.

И в этом она может стать идеальным оружием, чтобы послать гигантское «пошел ты» моему отцу в аду и получить поместье, которое так любила моя мать.

Джонс наблюдает за мной, надежда озаряет все его лицо, когда я отвечаю:

— Считайте, мы договорились. — Я делаю глубокий вдох. — На определенных условиях.

— Назовите их. Я сделаю что угодно.

Отчаянные времена требуют отчаянных мер, но мне интересно, как нужно воспитывать дочь, чтобы быть уверенным в ее согласии играть роль и подписаться на «что угодно».

Это уровень самопожертвования, который я никогда не пойму, но в глобальном масштабе это не имеет значения.

Красавица выйдет замуж за чудовище и даст ему то, что он хочет, пока мы не сможем разойтись в разные стороны.

Потому что мы живем не в сказке, и мне не нужна ее любовь, чтобы исцелиться.

Мои душа и сердце давным-давно пропитались грехом и адом, и никто никогда не сможет разрушить это проклятие.