Мой поцелуй длится лишь мгновение. Я отстраняюсь, и наши взгляды встречаются. В его глазах — ураган. Боль, страх, непонимание и что-то еще — нежное, отчаянное, что заставляет мое сердце сжаться. Он не говорит ни слова, лишь крепче сжимает мою руку, словно боится, что я растворюсь в воздухе прямо сейчас.

Этой ночью я собираюсь ночевать у себя — кризис миновал, оставаться неотлучно возле больного больше не нужно. Перевязываю рану, которая, к моему удивлению, очень быстро затягивается — похоже, здешние травяные лекарства не так и плохи — желаю спокойной ночи, и иду к выходу.

И тихий, хрипловатый голос:

— Останься!

Поворачиваюсь. Энсли смотрит на меня из полумрака, и в его взгляде просьба, почти мольба:

— Пожалуйста, Валери! Я не хочу спать один.

Я подхожу к огромной кровати и осторожно ложусь на самый краешек, боясь потревожить его рану. Он тут же придвинулся, почти касаясь меня.

— Как жаль! — вздыхает он, и его теплое дыхание касается моей щеки — Как жаль, что эта проклятая рана не дает мне обнять тебя так, как я хочу. Прижать к себе и не отпускать до самого утра.

— Мне тоже жаль! — шепчу в ответ, и это чистая правда.

Чувствую себя в безопасности рядом с ним, как никогда раньше. Накрываю его ладонь своей.

— Тебе нужно отдыхать!

— Отдыхать, когда мой мир рушится? — горько усмехается он — Когда женщина, которая стала мне дороже жизни, говорит, что собирается исчезнуть?

Мне нечего ответить. Исчезать или нет — не в моей власти.

Тишина. Лишь потрескивают дрова в камине.

... На исходе ночи, когда небо на востоке только-только начинает светлеть, нас будят. Дверь распахивается, и в спальню врывается Витан, без стука и без доклада.

— Генерал! Поместье окружено!

Энсли вскакивает с кровати так резко, что я вскрикиваю от страха за его рану. Но он, кажется, не чувствует боли. В одно мгновение из моего нежного, уязвимого мужчины он превращается в командира.

— Кто? — рычит он, натягивая штаны и рубаху.

— Наемники императрицы! — отвечает Айк — Заняли все подступы.

В этот момент снаружи раздается глухой, раскатистый взрыв, от которого звенят стекла в окнах. А за ним — крики.

Мое сердце ухает в пятки. Подбегаю к окну и осторожно отодвигаю тяжелую штору. Ночь еще не отступила, и в ее мраке полыхают факелы. Они повсюду, как рой огненных шершней, окруживших нашу усадьбу. Снова взрыв, и я вижу, как часть стены у ворот осыпается камнями.

— Валери, отойди от окна! — командует Энсли.

Он уже стоит в центре комнаты, полностью одетый, и в доспехах на ходу отдавая приказы Айку:

— Лучников на стены! Ворота укрепить! Выкатывайте котлы со смолой!

Я стою, оцепенев от ужаса. Боюсь за себя. Боюсь за старого, больного императора. Но больше всего, до дрожи в коленях, я боюсь за Энсли. Он еще не оправился от ранения, он еще слаб, но уже командует обороной...

Наши люди отвечают. Слышен свист стрел, и опять крики — яростные воинов, и полные боли раненых. Бой кипит прямо под стенами поместья.

Энсли и Айк ушли, и мне очень страшно. Но бояйся не бойся, а надо проведать императора. Бегу в его покои — тоже испугался, наверное. Но нет — старик даже не проснулся. И хорошо. Пусть отдыхает.

Кажется, прошла целая вечность, прежде чем атака врагов захлебнулась. Наемники отступили, но недалеко, укрепившись за пределами досягаемости наших лучников. Усадьба в осаде.

С рассветом приходит понимание масштабов. Стены повреждены, несколько наших солдат ранены. Есть и убитые. Всего в поместье триста воинов — Энсли держал столько для безопасности. Ранены двадцать человек, убиты семь. Я не знаю, много это или мало в процентном отношении. Раненых тут же приносят в главный зал. Некоторые ранены тяжело, и я опасаюсь за их жизнь.

Моя же жизнь превращается в бесконечный цикл из стонов, запаха крови и травяных отваров. Усадьба теперь — осажденный лазарет. Я, вместе со старым лекарем, промываю раны, накладываю повязки, и варю горькие зелья.

Пока наши люди чинят повреждения под градом стрел, прилетает почтовый голубь. Донесение из армии. Наше войско теснит Хуфру, но разведка донесла — принц-предатель, с несколькими отрядами, отбыл в столицу. Он объединился с императрицей.

Расспрашиваю старого слугу императора про Хуфру. Императрица Тамира вторая жена Дариуса, и не мать принцам. Особой любви или дружба между ней и ими не было. Поэтому, союз Тамиры и Хуфры кажется мне странным. Но слуга объясняет — второй принц очень обижен на отца, за то, что отправил его в чужую страну. И объединится с любым, кто враг императору.

Энсли, узнав об этом, бьет кулаком по столу так, что подпрыгивает посуда. Он в ярости от своего бессилия, от того, что его место там, в поле, во главе его армии, а не здесь, в осажденном поместье.

Дни сливаются в один сплошной бесконечный день. Уход за ранеными, забота об императоре, которого нужно кормить так, как подобает монарху, даже если приходится экономить каждую крошку. И лечить. Запасы трав, которые я использую для лечения, тают на глазах. Слава богам, Энсли, этот гениальный стратег, предусмотрел и это — в подвалах обнаруживается целый склад с лекарствами и настойками.

В один из дней я понимаю, что давно не видела свою служанку Таню. Ледяной страх сковывает сердце. Врываюсь в кабинет к Энсли, где он сидит над картами.

— Где Таня, моя служанка? — интересуюсь я.

— Там, где ей, предательнице, и место! — равнодушно сообщает муж, не отрываясь от черчения линий на карте.

— Ты велел ее убить? — мой голос срывается — Как ты мог! Ее вина не доказана! Может быть, она верна нам!

Энсли поднимает на меня уставшие глаза и спокойно, словно объясняя ребенку прописную истину, говорит:

— Успокойся! Я отослал ее во дворец, с приказом шпионить в нашу пользу. Если она верна тебе, она станет нашими глазами и ушами там. Если служит врагам — пусть лучше служит им подальше отсюда.

Я оседаю на стул, обескураженная его холодной логикой.

...Принцесса Камила, конечно же, не остается в стороне.

— Я не могу сидеть сложа руки, когда мы все в опасности! — заявляет она с трагичным видом.

Но ухаживать за ранеными она не может — становится дурно от вида крови. Зато эта поганка постоянно крутится возле Энсли. Я собственными ушами слышала, как она, воркуя, предлагала ему сменить повязку!

— Позволь, Энсли, я сделаю это нежно…

И крови уже не боится!

— Видеть обнаженную грудь мужчины может либо лекарь, либо его жена! — отрезал он тогда — Для незамужней девушки это неприлично!

Это он сказал, но не прогнал ее! Он позволяет ей болтаться рядом, подавать ему чай, читать вслух, и помогать в мелочах, пользуясь тем, что я с утра до ночи в лазарете.

Но ночь… ночь принадлежит мне. Я снова сплю в его кровати, чувствуя, как с каждым днем, и с каждой ночью он становится все здоровее и крепче. От раны остался лишь бледный шрам на могучей груди.

Скоро он посчитает, что достаточно здоров для любви… Жду этого момента с нетерпением.

И вот, спустя четыре дня осады, когда напряжение достигает предела, а наши тела и души измотаны до невозможности, наступает такая ночь...

...Я лежу рядом с ним, чувствуя его ровное дыхание. Осторожно провожу пальцем по рубцу, оставшемуся на месте раны. Под моей ладонью — лишь гладкая кожа и тонкая полоска шрама. Энсли перехватывает мою ладонь.

— Все зажило! — тихо говорит он, и в его голосе звучат новые, глубокие ноты — Я здоров, Валери, благодаря тебе!

И прежде, чем я успеваю ответить, накрывает мои губы своими. Поцелуй требовательный, голодный, полный с трудом сдерживаемой страсти. Энсли переворачивается, нависая надо мной, и я ощущаю всю мощь его тела, уже не ослабленного раной.

— Ты моя жена! — шепчет он мне в губы, распуская завязки моей ночной сорочки — И я больше не хочу ждать! Хочу тебя. Не Валери. Тебя!

Его руки скользят по моей коже, вызывая дрожь и пожар. Все мои страхи, сомнения, мысли о возвращении домой — все сгорает в пламени, которое он зажигает во мне. Я отвечаю на его поцелуй, на ласки, обвивая его шею руками, прижимаясь к нему всем телом.

— Кем бы ты ни была, — шепчет Энсли, и его губы исследуют мой рот, шею, плечи — демоном, духом или пришельцем из другого мира… сейчас ты моя. Только моя!

Рот мужа перемещаются на грудь, целует и покусывает. Из моих губ выливается стон.

А его губы уже на животе, и спускаются все ниже. Дыхание заходится от понимания того, что он сейчас будет делать.

Энсли берет меня своими большими ладонями за бедра, и разворачивает поперек кровати. Трудно дышать, от желания и предвкушения — моя грудь вздымается и опадает в такт отчаянно колотящемуся сердцу. Я могу лишь смотреть, как он, раздвинув мои ноги на краю постели, опускается на пол, и встает на колени.

Его большие ладони ложатся на мои бедра с внутренней стороны, раздвигая их еще шире. Он наклоняет голову, туда, где его руки. Жар его дыхания, проникавшего в сокровенную плоть, вызывает дрожь моего тела, и мурашки на моей коже.

Его ладони скользят чуть вниз, навстречу друг другу. Хриплый крик вожделения вырывается у него:

— Да ты просто таешь!

Моя спина выгибается дугой, когда он медленно обводит языком влажную плоть… Я издаю стон, мои пальцы судорожно вцепляются в одеяло.

Энсли забрасывает мои ноги себе на плечи, чтобы проникнуть еще глубже, и, двигать языком, словно смакуя вкуснейший десерт.

Я взрываюсь, вскрикнув.

Он прекращает сладкую пытку, отстраняется и поднимается.

У меня нет сил даже пошевелиться, а он, поднявшись, встает между моих раздвинутых ног. Вид его, держащего свой огромный в руке и направляющего его в мою плоть — самое эротичное зрелищем, какое мне доводилось когда-либо видеть.

Из меня вырывается звук, воплощавший безмерное, страстное желание. Энсли проникает, раздвигая пульсирующие ткани лона. Я извиваюсь, стараясь вобрать его в себя как можно глубже.

— Обещай мне, что запомнишь это!

Голос его звучит хрипло.

— Запомнишь, каково бывает, когда мы сливаемся воедино. И будешь вспоминать, когда меня не будет рядом!

Но я уже помню.

Ощущение чудесное, когда он склоняется надо мной. Я обхватываю его за плечи, и притягиваю ближе, чтобы вобрать его в себя как можно глубже.

— Не спеши! — говорит он, кусает меня за мочку уха, и мгновенный укол боли заставляет меня удивленно дернуться.

— Не спеши! Я буду бывать в тебе чаще, чем вне тебя! И наяву, и во сне! — шепчет он.

— Ты мне нужен! — бормочу я, впиваясь пальцами в его плечи.

Энсли ловит мои ладони, сцепившись со мной пальцами, заводит мои руки мне за голову и с разрывающей сердце нежностью целует мой рут, мое лицо, мои закрытые глаза.

— Валери…

Звучание моего имени исполнено такого томления, что у меня выступают слезы.

— Пожалуйста! — молю я, самозабвенно целуя его в ответ.

Мое тело словно в огне, плоть сжимается вокруг НЕГО, а откуда-то из подсознания всплывают воспоминания об наших прошлых соитиях.

Вот он имеет меня сзади, прижимаясь грудью к моей спине, а вот я, сидя сверху, насаживаю себя на него, подгоняя к безумному взрыву.

Это не мои воспоминания... Валери. Откуда они в моей голове — не понимаю. Но они и мои тоже.

— Пожалуйста! — выдыхаю снова, отчаянно потершись грудью о его грудь. О чем я прошу — не знаю.

Энсли двигается быстрее и сильнее, подаваясь то вперед, то назад, медленно и размеренно, что ничуть не уменьшает пышущей страсти.

Зацепившись лодыжками за его спину, я двигаюсь вместе с ним, в унисон, в одном ритме… Когда я облизываю его пульсирующий кадык, Энсли издает громкий стон, но с ритма не сбивается. Его бедра совершают размеренные движения вперед и назад. Чувствую ногами, как сжимаются и расслабляются при этих движениях мышцы его спины.

Я забываю обо всем. Есть только он. Его руки, его губы, его тело. Есть его хриплый шепот, когда он произносит мое имя. Есть боль и наслаждение, которые сплетаются в одно, когда он двигается во мне.

Прижавшись губами к моему уху, Энсли шепчет:

— Ты такая жаркая… И мокрая… Ты создана для меня.

Эти слова, одновременно и нежные, и грубые, заставляют меня дрожать.

Моя плоть подрагивает вокруг его плоти на грани нового взрыва. Он знает меня так хорошо, словно давний любовник, привыкшим заботиться о моем наслаждении.

Отпустив мои руки, Энсли опирается локтями о матрас и сжимает ладонями мои груди.

— Я доведу тебя до того, что ты охрипнешь, выкрикивая мое имя! — нежно произносит он.

Моя спина выгибается, а все тело напрягается в ожидании.

— Да-а! Хочу…

Выпрямившись, Энсли подводит руки под мои ноги и приподнимает мои бедра, что позволяет ему входить еще глубже.

Я смотрю на него в свете трепещущей свечей, стоящих в канделябре на камине, вбирая в свою память стиснутые губы, и упавшую на лоб черную прядь. Его брюшной пресс напрягается и расслабляется, золотистая кожа поблескивает от пота.

И он тоже смотрит на меня.

— Ты прекрасна! — шепчет он.

Эта похвала оказывается той последней малостью, которой не хватало до нового взрыва. Я вскрикиваю, отчаянно глотаю воздух, и напрягаюсь всем телом. Энсли, зарычав, принимается входить в мое содрогающееся тело с еще большей силой, и сам чуть не лишается дыхания. Чувствую, как ОН становится еще больше и твердеет еще сильнее. И наконец Энсли глухо выкрикивает:

— Валери…

Опустошив себя, Энсли заваливается на кровать, и, обхватив ладонями мое лицо, покрывает его поцелуями. Его восхитительный голос нашептывает какие-то слова, милые бессвязные глупости, среди которых повторяется мое имя. Снова и снова, и снова.

Потом он приподнимает меня так, что моя голова оказывается под его подбородком, и перекатывается. Мы лежим вплотную, наши расслабленные тела так и оставались соединенными.

И в этот момент я понимаю с оглушающей ясностью: я больше не гостья в этом мире. Не потерянная душа в чужом теле.

Как я могла раньше жить, не зная его? Как могла жить без него? Без этого мужчины во мне? Он не только вошел в мое тело, он проник в мою душу еще тогда, давно, когда я увидела его в первый раз, стоящим в расстегнутой рубашке на крыльце этого дома. Уже тогда я млела от его взглядов, от его тела, от его прикосновений... Уже тогда мечтала покорить этого дикого зверя, такого жестокого, циничного, такого нежного и ласкового...

Я лежу в его объятиях, слушая, как бьется его сердце. Он гладит мои волосы, и в его прикосновении столько нежности и обладания! И понимаю, что мой дом, моя жизнь теперь здесь, в его руках.