Веселое и звонкое тявканье мы услышали еще в лифте.

– Терпение, мой друг, уже подъезжаем, – сказала Ирина Борисовна и беззлобно поругала пса: – Сейчас все соседи сбегутся!

– А сколько ему лет?

– Восемь. – Она снова обратилась к бульдогу через несколько этажей: – Взрослая псина, а ведешь себя как щенок!

Почувствовав, что говорят о нем, Пуаро захлебнулся восторженным лаем.

Едва дождавшись, когда ключ повернется в замке, толстенький Пуаро, тявкая и похрюкивая, выскочил на лестничную площадку, обежал нас кругом и гордо завилял хвостом-кнопкой.

Если бы он не был собакой, то мог бы стать самой симпатичной в мире летучей мышью. Когда он подпрыгивал и отталкивался от моих колен, казалось, вот-вот взмахнет большими черными ушами и полетит.

– Привет, Пуаро! – Не разуваясь, я уселась на пол в прихожей и сгребла его в объятия.

Пуаро в ответ лизнул меня в нос и шумно задышал. Если бы люди становились друзьями так быстро!

Наверное, мы возились долго, потому что Ирина Борисовна успела разогреть бульон и сделать бутерброды. Она прошла с подносом в комнату и позвала меня.

Я редко бывала в гостях, только у мамы с папой и несколько раз у Зяблика, и переживала, что сделаю что-то не так. Чтобы не показаться чересчур любопытной, я старалась ничего слишком внимательно не рассматривать, хотя очень хотелось.

Первое, за что цеплялся взгляд, – куча веселых подушек на диване: красных, зеленых, полосатых, с рисунками и без. На подоконнике стояла белая швейная машинка – должно быть, Ирина Борисовна сама шила для них чехлы. Пуаро запрыгнул на диван и уютно спрятался в подушках, как в домике.

На полках с книгами соседствовали хрупкие старинные вещи: фотоаппарат, ваза, шкатулка, фоторамка. В рамке была черно-белая фотография – девочка с родителями. Они стояли на городской набережной под одним большим зонтом. Девочка выглядела угрюмой, как будто не хотела фотографироваться, мама смеялась, а папа походил на удивленную стрекозу – наверное, из-за огромных смешных очков.

Мы устроились за круглым столом, покрытым красной скатертью. На стульях для мягкости тоже лежали подушки. За окном молочное небо посыпа́ло переулок снежинками. Здесь они были совсем другие – красивые, уютные, не такие, как на школьном дворе.

Я взяла большую чашку куриного бульона с укропом. От одного его вида становилось тепло и сытно.

– Лучшее профилактическое средство, – сказала Ирина Борисовна.

Мы сделали по хорошему глотку.

Пуаро хрюкнул и, спрыгнув с дивана, уставился на хозяйку: что дают?

– Ну как же, кушают – и без тебя! – посочувствовала она и вынула из кармана собачье лакомство. – Сидеть!

Пуаро смешно плюхнулся на попу, и хозяйка его угостила.

Дедушке бы понравился Пуаро.

– Хорошо иметь собаку! Мы с дедушкой давно хотим, но бабушка против. Ей кажется, что она нам надоест и все заботы будут на ней. А в нашем подъезде все время висят объявления про щенков.

– У меня в детстве тоже не было собаки. Родители считали, что с животными слишком много мороки. И оказались совершенно правы. Да, Пуаро? Уж как он линяет! Но вы только посмотрите на эту мордаху!

Пуаро перевел на меня жалобный взгляд, как бы спрашивая: «А мне бутербродик?»

– Не попрошайничай! – Ирина Борисовна погрозила ему пальцем. – У тебя на кухне полная миска!

Словно вспомнив о миске, Пуаро спохватился и помчался на кухню.

Я представила, что вырасту и тоже стану учительницей литературы или буду работать в доме-музее Веры Варламовой, а в свободное время писать сказки и повести. И у меня будет такая же маленькая квартира с красными и зелеными подушками и большими, синими в горошек чашками для бульона. Я буду возвращаться домой, открывать дверь своим собственным ключом, а на пороге – мой собственный пес…

– Это вы в детстве, да? – спросила я, кивнув на фотографию в книжном шкафу.

– Да. И моя сестра.

Я пригляделась внимательнее, но на фотографии была только одна девочка.

– Катька тут еще у мамы в животе, но мне безумно нравится эта фотография! – Ирина Борисовна лукаво улыбнулась. – На ней не видно, насколько Катька симпатичнее меня. Она у нас вылитая мама, такая же невозможная красавица! А я вся в папу, особенно если очки надену и бороду отпущу.

Мы посмеялись, и я спросила:

– А они в гости к вам собираются?

– Катя с Колькой, надеюсь, летом выберутся. Колька – это мой племянник. А родителей уже нет. У папы был рак, а мама… Знаешь, есть такой термин в медицине – «синдром разбитого сердца»? Вот это с ней и случилось. Она всегда была такая нежная, впечатлительная, все время нервничала, беспокоилась, а тут папа…

Я потупилась, не зная, что сказать. Взрослые никогда не говорили со мной о своей жизни. Их в основном интересовало, что я читаю и кем хочу стать. Даже бабушка, хоть и напоминала постоянно: «Я жизнь прожила!», но что это была за жизнь, толком не рассказывала.

– После этого я и уехала, – продолжала Ирина Борисовна. – Вот живешь ты всю жизнь в каком-то городе, потому что там вырос, там твоя семья, а потом вдруг раз – и нет семьи. И города тоже как будто нет. Как снесли. Одни развалины кругом. И кладбище. – Она передернула плечами. – Не могу я находиться на кладбище, вот не могу, и всё. Так что я взяла Пуаро под мышку и поехала к своей лучшей подруге, Вере Варламовой. А у Веры оказалось хорошо. – Она взглянула на снежинки за окном. – Очень-очень хорошо!

Ее слова меня обнадежили. Я все переживала, что она передумает, вернется назад из-за Троши, из-за наших учителей, которые болтают о ней что попало. Да и вообще, у нас после большого города трудно. Не каждый привыкнет. Люди думают: природа, культурное наследие, приезжают, а как дело к зиме и в магазинах только свекла и пельмени, так весь энтузиазм сразу улетучивается. Все-таки есть человеку надо три раза в день, а природой и культурой можно один раз на весь год налюбоваться.

– Вам здесь больше нравится, чем там? – спросила я.

– Намного! Жалею, что раньше не переехала, я ведь часто об этом думала, еще с тех пор, как в институте на экскурсию приезжала. Как же мне понравились горы! А два водопада! Я как будто в варламовской книжке очутилась.

Она разлила чай из фарфорового чайника и указала мне на вазочку с цукатами и шоколадными квадратиками. Рядом лежал новый номер «Серебряных чернил». На обложке две девушки из девятнадцатого века катались на коньках по замерзшему пруду.

Наткнувшись на журнал взглядом, Ирина Борисовна спохватилась:

– Кстати о водопадах! Я же хотела тебя попросить! В музее первого марта выставка открывается – «Варламова в иллюстрациях». Накопилось много детских рисунков, к тому же приезжает Аня Чайкина, художница, которая недавно иллюстрировала переиздание «Лауры и Великана», очень хочет увидеть варламовские места, заодно и у нас выступит.

– Правда? У нее очень красивые рисунки, они… – Я замешкалась в поисках подходящего слова. – Они как будто движутся.

– Да, мне тоже нравятся. И Великан получился колоритный – такой свирепый, но и ранимый тоже. Так вот, к чему я. Хочешь помочь с организацией?

– Хочу! – выпрямилась я. – Что надо делать?

– Ох, столько дел и так мало рук! Вот, например, нужно вставлять детские рисунки в рамки и делать подписи.

– Это я могу!

– Отлично! Тогда приходи на этой неделе после уроков, я их предупрежу.

Меня охватило веселое нетерпение. Отправиться бы в музей прямо сейчас, ну или завтра с утра. Может, и правда прогулять? Про школу даже вспоминать не хотелось. Но она вспомнилась, и я спохватилась:

– Ирина Борисовна, только не говорите, пожалуйста, Ольге Михайловне и Татьяне Юрьевне про Трошу. Правда, только хуже будет.

– Почему ты так думаешь? – участливо спросила она.

Похоже, ей действительно было не все равно. У остальных всегда находились другие дела. У Татьяны Юрьевны – Зяблик, рейтинги, какие-то съезды. У О. М. – экскурсии, экологические акции, кружки в младших классах и живой уголок. У Эммы Николаевны – «тут у нас математика, личные дела оставляйте за дверью». Даже наш пришибленный историк и тот говорил: «Моя задача – истории вас научить, а воспитание – это проблема родителей. Так что не позорьте их и ведите себя прилично!» А того, кто продолжал позорить родителей, он без промедления отправлял за дверь со словами: «Кривляться продолжишь в коридоре, где никто не видит».

– Ну, понимаете, я с Трошей с первого класса учусь, он всегда такой был. А когда его ругают, он еще хуже становится. Его лучше вообще не трогать.

– А мама? Надо мне с ней поговорить.

– Да некогда ей в школу ходить и разговаривать. У нее работа и Машка маленькая. Она просто наорет на Трошу, и всё.

– Понятно, – пробормотала Ирина Борисовна и провела пальцами по лбу, словно пыталась разгладить его от беспокойства.

– Ну вы не скажете?

Она покачала головой:

– Не скажу. – И задумчиво посмотрела в чашку, словно надеялась найти там ответ на какой-то вопрос.