Страх мой, я пишу это специально для тебя,

сидя на кухне и запивая тебя водой —

вместо вина, которого сегодня нет,

и пытаюсь хоть на миг отделить тебя от себя.

Ты давно стал моей частью – с детства,

но тогда я ощущал тебя совсем-совсем иначе…

А потом, много позже – с августа девяносто первого,

когда мне казалось, что тебя во мне нет совсем;

а потом – с осени девяносто третьего, когда я понял,

как много тебя во мне,

но и тогда ты был еще другим…

А вот еще позже ты часто говорил мне,

что впереди то, что сломает мою жизнь,

ты готовил меня, пытался адаптировать,

но я лишь предавался тебе,

глупо пытаясь сохранить хоть что-то из прошлого творения.

Когда я возвращаюсь в осень девяносто девятого,

меня снова и снова охватывает страх.

Страх перед новой, еще более кровавой войной,

которую я не могу остановить или хотя бы уменьшить,

страх перед криками жертв взрывающихся домов,

которым я не могу ничем помочь;

страх перед зарождающимся новым порядком,

который будет год за годом разрушать

все, что нами было задумано,

все, что нами было создано,

все, что мы попробуем придумать в ближайшие годы,

все, что мы попытаемся создать в ближайшие десятилетия.

Это страх такой силы, что я не могу разомкнуть руки,

этот страх – ты, шепчешь мне о будущем,

которое наступит неизбежно,

и, наверное, лучше бы это был не страх, а гнев.

Когда я возвращаюсь в четвертый и пятый годы,

меня снова охватывает страх

перед тем, что мои знакомые погибнут от рук нацистов,

и я не смогу даже предупредить их,

потому что ты, мой страх, не подсказываешь мне,

с кем из них это будет, где и когда.

Когда я возвращаюсь в восьмой год,

мой страх начинает сочиться сквозь кожу,

потому что я ничего не смогу сделать перед новой войной,

и даже если именно сейчас я предчувствую

новые и новые войны,

даже если у меня есть какие-то примитивные рецепты,

никто и никогда не поверит моим предчувствиям,

и тем более – тебе, моему страху,

ведь мне должно быть стыдно, что я тебя испытываю.

Когда я возвращаюсь в девятый год,

я вспоминаю, как на время покинул тебя, или ты – меня,

после убийства хорошо знакомых мне людей

во мне было много не страха, но печали и гнева.

Но очень скоро, раньше, чем через год,

ты вернулся ко мне, мой страх.

Вначале я даже не понял, как это произошло и о чем ты,

а уже в одиннадцатом я пытался рассказать о тебе

о том, что ты меня о чем-то предупреждаешь,

но тебе никто не верил, даже я сам.

Когда я возвращаюсь в весну двенадцатого,

я вспоминаю, как был внешне достаточно бодр,

но как ты меня кусал в пятки и в грудь,

и от страха я не мог никому ничего объяснить.

Мне было страшно за тех, кто скоро окажется в узилище,

мне было страшно за тех, кто скоро покинет дом навеки,

мне было страшно за тех, кто пойдет служить другой стороне,

мне было страшно за тех, кто попытается стоять на тех же позициях.

Еще мне было страшно за то, что скоро будет опять война,

и было очень страшно, что скоро потеряю многих друзей,

и страшно-страшно за то, что многое разрушится,

и совсем страшно, что я буду бессилен.

Когда я возвращаюсь в декабрь двенадцатого,

я вспоминаю тебя, мой страх, – п

еред обысками, которые идут повсюду,

перед угрозами для близких мне людей,

перед атмосферой сгущения страха, уже большего, чем ты, —

а еще – перед той кровью, что прольется через год,

перед тем ужасом, что начнется чуть позже,

и перед той пропастью, что разверзнется через полтора года.

И я никогда точно не знаю, о чем ты, мой страх, говоришь мне —

о новой ли войне, о новых ли пытках и узниках,

о том ли, как свободы дышать станет еще меньше,

а шанса не выдержать и войти в петлю – все больше…

Я не знаю, страх мой, почему —

несмотря на то, что мы так близки, —

я непрерывно ищу способ от тебя избавиться,

я все время пытаюсь покончить с тобой,

даже если придется покончить с собой.

Я всюду ищу лекарства от тебя, где бы ни был,

будь это дальние города, полные спокойных людей,

будь это долгие и важные беседы с теми,

кто на время отгоняет тебя,

будь это бессмысленные и неудачные попытки

противостоять тем ужасам,

о которых ты мне говоришь —

попытки, которые я зачем-то продолжаю

и которые не могу бросить во многом благодаря тебе.

Страх мой! Я должен быть тебе благодарен

за то, что ты непрерывно говоришь мне, —

но я ненавижу тебя за то,

что ты отнимаешь у меня последние силы

и лишаешь хоть какой-то надежды.

Когда я возвращаюсь в март четырнадцатого,

я хочу тебе сказать, мой страх, что тогда – и еще в июне —

ты чуть не убил меня, хоть и понимал,

что с моей смертью ты тоже умрешь,

но тебя это не останавливало – ты поистине бесстрашен!

Ты бесстрашен, мой страх, и я за это восхищаюсь тобой!

Я продолжал и буду продолжать попытки отделиться от тебя,

помогут ли мне в этом люди или животные,

многознающие психологи и многомудрые психиатры,

революция или тюрьма, цифровой концлагерь или роботы-убийцы.

Но если честно, я тебе признаюсь: ты меня почти победил,

ты оставил во мне так мало места для всего остального,

и только сейчас, когда я пишу тебе эти строки,

я чувствую, что ты не столько во мне, сколько – напротив:

сидишь и качаешь серыми головами,

и пытаешься поймать мой взгляд,

но я смотрю – то вверх, то на эти строки.