В изгнании всегда есть привкус безумия.

А безумие всегда ведет к изгнанию. И даже если безумец не подвергается социальному остракизму и отторжению [см. «Безумие и эпохи»], то это всегда уход в глубокое индивидуальное изгнание, где города, леса, поля и степи выглядят совсем по-другому, и где луна [см. «Безумие и луна»] и солнце [см. «Безумие и солнце»] стоят в небе одновременно, но почти не дают света.

Это изгнание может происходить в полном одиночестве [см. «Безумие и одиночество»], а может – в сопровождении спутников, которые не обязательно являются людьми.

Это изгнание не имеет никакой другой цели, кроме самого изгнания. Это не путешествие с сопутствующей инициацией, это не возвращение [см. «Безумие и возвращение»] в далекий город [см. «Безумие и город»], где уже приходилось бывать, и это не поход за сокровищами. Это изгнание из «обычного» мира [см. «Безумие и миры»] в другие, где сама возможность контакта с прежним окружением является проблематичной.

Изгнание – это не место, а состояние, которое отказывается быть описанным с помощью слов [см. «Безумие и слова»] и составляет экзистенциальную проблему саму по себе.

Изгнание не может закончиться возвращением, оно может только смениться другим изгнанием, и эти странствия становятся непрерывными, активируя хаос [см. «Безумие и Хаос»] и разрывая космос [см. «Безумие и космос»].