Неделя.

За неделю Эран узнал о Кэлдоре больше, чем узнал бы за месяц — потому что слушал. Не спрашивал — слушал. Грузчиков на рынке, торговок у рыбных рядов, пьяных матросов в портовых переулках. И — Рэта. Каждый вечер, каждую ночь. Рэт говорил — не с ним, со своими, — а Эран лежал в углу и впитывал, как когда-то впитывал язык Этэрии в младенчестве.

Кэлдор — город в двадцать тысяч душ. До войны — пятнадцать. Пять тысяч — беженцы, хлынувшие за последние месяцы. Город — пухнул, как тесто, которому не хватает формы. Люди — везде. В домах — по три семьи на комнату. В переулках — палатки, навесы из тряпья, просто тела, лежащие на земле. В порту — лодки, набитые телами, как бочки — селёдкой.

Власть — двойная. Официальная: городской совет, пять человек, во главе — бургомистр Гарвен, торговец тканями, толстый, умный, осторожный. Стража — триста человек, подчиняется совету. Неофициальная: гильдии. Торговая гильдия, Гильдия ремесленников, Гильдия Свободных Магов. И — те, кто ниже, в тени, без вывесок. Банды нижнего города.

Рэт — мелкая рыба. Он сам это знал, хоть и не говорил. Его территория — три квартала в портовом районе. Четверо пацанов, включая его самого. Воруют — мелочь: кошельки на рынке, груз с открытых телег, бельё с верёвок. Продают — скупщику по имени Холм, жирному человеку с потными руками и лавкой «подержанных вещей» у пристани.

Выше Рэта — «Псы». Банда покрупнее: человек двадцать, во главе — Жила, мужик лет тридцати, бывший солдат, выгнанный из стражи за убийство. У Псов — территория побольше: половина нижнего города. Они собирают «дань» — с торговцев, с мелких банд вроде рэтовой, с шлюх, с нищих. Кто не платит — бьют. Кто не платит повторно — калечат.

Рэт — платил. Два медяка в неделю — с каждого. Восемь медяков всего. Много — для четырёх уличных крыс. Но — цена выживания.

Эран — слушал. Карта — росла. Слой за слоем.

На пятый день он изменил маршрут. Обычно он шёл от склада к рынку — прямо, по главной портовой улице. Теперь — петлял. Осознанно. Каждый день — новый путь. Новые переулки. Новые лица. Новые данные.

Он нашёл — границы. Невидимые, но реальные. Вот здесь — территория Псов: на углу стоит парень с обрубленным ухом и смотрит. Вот здесь — территория другой банды, «Рыбаков» — портовые ребята, промышляющие контрабандой: они не лезут в город, город не лезет к причалам. Вот здесь — стража: патруль, двое, ходят каждые два часа, как часы. Вот здесь — ничейная земля: тупик между складами, где даже крысы не живут — слишком близко к городской стоке, воняет так, что глаза режет.

Вот здесь — Гильдия.

Здание — в четыре этажа, каменное, единственное каменное в нижнем городе, если не считать храмов. Вывеска — перо и пламя в серебряном круге. Чистое крыльцо. Фонарь — магический, не масляный, — горит ровным белым светом даже днём. Двое у двери — не стража, маги. Эран чувствовал их фон — ровный, контролируемый, уровень Ученик, может слабый Адепт.

Он прошёл мимо — медленно, с видом глазеющего мальчишки. Посмотрел. Запомнил.

Маги — входили и выходили. Мужчины, женщины, разных возрастов. В чистой одежде — не роскошной, но целой, без заплат. Некоторые — с посохами (старомодно, но внушительно). Некоторые — с сумками, набитыми свитками. Один — вышел с клеткой, в которой сидела ящерица размером с кошку. Ящерица — плевалась искрами.

Другой мир. Параллельный. Здесь, в том же городе, за тем же камнем, — но другой. Мир, в который он мог войти. Мог — но не должен. Пока.

Он ушёл. Вернулся на рынок. Таскал бочки до вечера.

Вечер седьмого дня. Склад. Медяков — ноль. Всё — Рэту. Еда — то, что давал Гарт в обед: миска каши, кусок хлеба. Недостаточно. Тело — росло, требовало калорий. Эфирная система — требовала ещё больше: каналы расширялись, резервуар — восстанавливался после истощения в Тальме, а на всё это нужна была энергия. Физическая. Еда.

Он худел. Рёбра — проступали сквозь рубаху. Щёки — впадали. Руки — становились тоньше.

«Так нельзя. Ещё неделя — и я ослабну настолько, что не смогу работать. Порочный круг.»

Он сидел на полу, привалившись к стене, и думал. Рэт и его ребята — ели краденое: хлеб, яблоки, кусок копчёного мяса. Эран — отворачивался. Не от брезгливости — от гордости. Глупой, может быть. Но — настоящей.

— Эй, — сказал Рэт. — Мелкий. Хочешь?

Он протягивал половину яблока. Грязную, с коричневым боком. Красивую — по меркам этого пола.

Эран — посмотрел на яблоко. На Рэта. На его глаза — быстрые, колючие, но — не злые. Просто — настороженные. Как у бездомной собаки, которая подпускает, но — готова укусить.

— Спасибо, — сказал Эран.

Взял. Съел. Каждый кусок — как праздник.

Рэт — смотрел. Потом кивнул — сам себе — и отвернулся.

Это — не было дружбой. Это было — признанием. Мелкий — не жалуется. Не ноет. Не просит. Платит — вовремя. Не лезет — в чужие дела. Это — уважение. Минимальное. Но — достаточное.

На восьмой день Эран принял решение.

Утром, перед работой, он ушёл — не к рынку. За город. Через южные ворота — те же, через которые вошёл. Стража — не обратила внимания. Мальчишка. Выходит. Мало ли.

За стенами — поля, перелески, дорога на юг. И — река. Кэла — огибала город, уходя на восток, к слиянию с большой рекой Валт. Вдоль реки — пустошь: каменистый берег, кусты, заброшенная мельница с провалившейся крышей.

Дальше — каменоломни. Старые, выработанные. Когда-то здесь добывали серый камень для городских стен. Теперь — пусто. Груды щебня, полузатопленные ямы, обрывистые стены высотой в три человеческих роста. Тишина. Ни одной живой точки в сенсорике — на полкилометра вокруг.

Место.

Он стоял на краю выработки — глубокой, круглой, метров двадцать в диаметре — и смотрел вниз. Камень — серый, слоистый, прочный.

Поднял руку.

Эфир — потёк по каналам. Привычно, как кровь, как дыхание. Тело — помнило. Тело — ждало.

Огонь. Маленький шар — с кулак. Не больше. Он не рисковал — после Тальмы каналы ещё были чувствительны, как обожжённая кожа. Шар — повис перед ладонью, ровный, горячий, оранжевый. Три секунды. Пять. Десять. Погас.

Контроль — есть. Чистый, ясный.

Воздух. Поток — от ладони вперёд, как толчок. Камешки на дне каменоломни — дрогнули, покатились. Слабый порыв — но точный.

Земля. Он ударил ногой — легко, символически. Из стены каменоломни — выдавился камень, размером с голову, и упал. Грохот — раскатился и затих.

Лёд. Лужа на дне — замёрзла. Мгновенно. Хрустнула — и стала зеркалом.

Четыре стихии. Всё — на месте. Всё — работает.

Он сел на край. Достал из мешка тетрадь Грэма — первую, самую потрёпанную. Открыл на странице, заложенной сухим листком.

«Эфирные каналы: очистка и расширение. Ежедневная практика, утро и вечер. Минимум — час. Не пропускать. Каналы — как мышцы: не тренируешь — атрофируются.»

Голос Грэма — звучал в голове, ворчливый, хрипловатый, живой.

Эран закрыл глаза. Начал медитацию.

Час. Каналы — гудели, как натянутые струны. Эфир — проходил через них, расширяя, промывая, укрепляя. Больно — да. Но это — правильная боль. Боль роста.

Когда он открыл глаза — солнце стояло выше, и он опаздывал на работу.

Бегом — обратно. Через ворота. К рынку. Гарт — покосился, но промолчал. Мальчишка — опоздал. С кем не бывает.

Бочки. Ящики. Мешки. Каша в обед. Медяк — вечером.

И — каменоломня. Каждое утро. До работы. Без исключений.

Это стало его жизнью.

На десятый день Рэт задал вопрос.

Они сидели в складе, вечером. Рэт — жевал сухарь. Его ребята — спали: Тикс (десять лет, мелкий, юркий, лучший карманник в шайке), Дэн (двенадцать, тупой, но сильный — для двенадцати лет), Мышь (одиннадцать, девчонка, которую все принимали за мальчишку, и она не поправляла).

— Ты куда утрами ходишь? — спросил Рэт. Без нажима. Как бы между делом. Жуя.

— За город. Гуляю.

— Гуляешь, — повторил Рэт. Скептически. — Каждое утро. На два часа. По морозу. Гуляешь.

Эран — посмотрел на него.

— Да.

Рэт — хмыкнул. Не поверил. Но — не надавил. Это было правило: в его мире каждый имел право на секреты. Если секрет не вредит шайке — он никого не касается.

— Ладно, — сказал Рэт. — Гуляй.

Пауза.

— Только если Псы тебя поймают за стеной — я тебя не знаю.

— Справедливо.

Рэт — кивнул. Доел сухарь. Завернулся в своё тряпьё и закрыл глаза.

Эран — лежал и думал. Рэт — не глуп. Рэт — наблюдателен. Рано или поздно — он поймёт. Или догадается. Или спросит напрямую — и не примет ложь.

«Мне нужен план. Долгосрочный. Не выживание — развитие. Не медяк в день — настоящий доход. Не тень — позиция.»

Он перевернулся на спину. Потолок — дырявый. Звёзды — сквозь дыры.

«Зелья.»

Мысль — как вспышка. Чёткая, ослепительная, очевидная.

Зелья.

«Травник» — в мешке. Десятки рецептов. Целебные, бытовые, специализированные. Ингредиенты — травы, коренья, минералы, — доступные на любом рынке. Магическая обработка — его Эфир. Результат — продукт, который стоит в десятки раз дороже ингредиентов.

Но между мыслью и делом — пропасть. Пропасть — размером в десять медяков.

Даже простейший рецепт — «Мазь от ожогов и ран, усиленная», страница тридцать семь, — требовал ингредиентов: болотный мох, корень валь-дуба, серая глина, ягоды крэт-куста. На рынке — он проверил, прицениваясь под видом любопытного мальчишки — это стоило примерно десять медяков. Десять дней работы грузчиком. Десять дней, которые он не мог ждать: каждый день без нормальной еды — его тело слабело, каналы восстанавливались медленнее, и окно возможностей — сужалось.

Четыре серебряных в подкладке — нет. Мамины деньги. Неприкосновенный запас. Он поклялся себе: только если не будет другого выхода. Другой выход — должен быть.

«Думай. Ты — взрослый разум в детском теле. Ты прошёл тысячу игр. В каждой — была задача на начальный капитал. Всегда — был способ.»

Он думал.

Способ нашёлся на двенадцатый день. Нашёлся — не на рынке, не в порту. На свалке.

Свалка Кэлдора — за восточной стеной, между городским рвом и рекой. Туда вывозили всё: золу, объедки, битую посуду, тряпьё, навоз, строительный мусор. Гора — метров пять в высоту, — росла годами, десятилетиями. Воняла — на полкилометра. Нормальные люди обходили стороной.

Эран — не был нормальным.

Он пришёл утром, перед каменоломней. Стоял на краю и смотрел — не глазами. Сенсорикой. Расширил восприятие — мягко, на средний диапазон. Не жизнь искал — материю. Структуру. Плотность.

Свалка — фонила. Органика — гнила, распадалась, выделяла тепло, слабые Эфирные токи. Мусор — стекло, керамика, дерево — мёртвый, тусклый, неинтересный. Но — кое-где — проблески. Металл — звенел в сенсорике иначе: плотнее, чище, определённее.

Он полез в гору.

Два часа. Грязь — по локоть, по колено, по пояс. Запах — невыносимый первые десять минут, потом — рецепторы сдались. Руки — в порезах от битого стекла (залечивал мгновенно, крошечным целительским импульсом, привычка).

Нашёл:

Медный котелок — мятый, с дырой в дне. Бесполезный для готовки. Но — медь. Медь — стоит денег.

Железные гвозди — горсть, ржавые, гнутые. Кузнецу — на переплавку.

Бронзовая пряжка — от ремня, сломанная, но тяжёлая. Бронза — дороже меди.

Стеклянные флаконы — три штуки, целые, без трещин. Из-под каких-то снадобий: одного — пахнущего мятой, другого — чесноком, третьего — чем-то сладким и незнакомым. Вымыть — и можно использовать. Или — продать.

Кусок свинца — оплавленный, бесформенный, с кулак размером. Свинец — нужен рыбакам, для грузил. Нужен — всегда.

Он выбрался — грязный, как трубочист, пахнущий, как сама свалка. Разложил добычу на камне. Посмотрел.

«Негусто. Но — начало.»

Медный котелок — два медяка у скупщика (Рэт рассказывал: Холм берёт металл). Гвозди — медяк. Пряжка — два, может три. Свинец — два. Флаконы — медяк за все три, если повезёт.

Итого — восемь-девять медяков. Почти — десять. Почти — ингредиенты.

«Почти» — не годится. Нужно — ровно. Нужно — с запасом. Нужна — ёмкость для мази: горшочек, крышка. Ещё — медяк-два.

Он вернулся на свалку. Ещё час. Ещё — глубже, дальше, в слои, куда даже бродячие собаки не лезли.

Нашёл — глиняный горшок. Маленький, с ладонь, с крышкой. Треснутый — но трещина — тонкая, поверхностная. Он провёл по ней пальцем, вливая крошечный импульс Эфира — земля, уплотнение, — и трещина закрылась. Как будто её не было.

И — монету. Медяк. Настоящий, позеленевший, вросший в глину. Кто-то — потерял. Или выбросил. Свалка — хранила чужие потери.

Он стоял — грязный, вонючий, с горой мусора у ног, сжимая в руке позеленевший медяк. И — смеялся. Тихо. Хрипло. Почти беззвучно.

В прошлой жизни он работал кассиром. Стоял за прилавком, сканировал штрих-коды, улыбался покупателям. Зарплата — на карту, два раза в месяц, цифры на экране. Деньги — абстракция. Числа.

Здесь — медяк. Грязный кругляш в грязной ладони. Настоящий. Тяжёлый. Заработанный — руками, потом, вонью.

«Ничего. Все великие начинали с мусора. Кажется.»

Продать — оказалось сложнее, чем найти.

К Холму — скупщику — он пошёл сам, без Рэта. Не потому, что не доверял — потому что не хотел должать. Рэт — посредник, Рэт — возьмёт процент. А процент — от восьми медяков — это один-два медяка, которых у него нет.

Лавка Холма — на задворках пристани. Вывеска — «Подержанные вещи», буквы — кривые, облезлые. Внутри — темно, тесно, пахнет пылью и жадностью. Прилавок — из неструганых досок. За прилавком — Холм: жирный, потный, с маленькими глазками, утонувшими в складках лица. Пальцы — короткие, мягкие, но — цепкие, как у паука.

Эран — выложил добычу. Котелок, гвозди, пряжку, свинец, флаконы. Молча.

Холм — посмотрел. Потрогал. Взвесил — на ладони, без весов.

— Пять медяков, — сказал он. — За всё.

Пять. Половина от того, что Эран рассчитывал. Грабёж — но ожидаемый. Скупщик — всегда занижает. Это — его работа.

— Восемь, — сказал Эран.

— Шесть.

— Восемь. Медь — чистая. Бронза — тяжёлая. Свинец — полфунта, не меньше. Флаконы — целые, без сколов. Восемь.

Холм — посмотрел на него. На двенадцатилетнего мальчишку, который торговался — как купец. Без страха. Без спешки. С точным знанием цен, которого у двенадцатилетнего — быть не должно.

— Семь, — сказал Холм. — И проваливай. У меня — очередь.

Очереди — не было. Эран — это видел.

— Семь, — согласился он.

Семь медяков — легли в ладонь. Плюс один — со свалки. Восемь.

Не хватало — двух. На ингредиенты — десять минимум, на ёмкость и прочее — ещё два-три.

Недостающее — он добрал за два дня.

Не со свалки — на рынке. Он заметил: торговцы — в конце дня — выбрасывают. Гнилые яблоки, мятые овощи, рыбу, которая не продалась. Не весь мусор — а то, что ещё можно есть, если не привередничать.

Но — не еда его интересовала.

Травник у рыночной площади — старик с жёлтыми зубами — в конце дня скидывал в мешок остатки: подвядшие пучки, обрезки корней, рассыпанные ягоды. Мешок — выставлял за дверь, для мусорщика.

Эран — пришёл вечером. К двери. Мешок — стоял.

Он присел. Раскрыл. Перебрал — быстро, привычно. Сенсорика — на минимуме, узким лучом, только на мешок. Каждый лист, каждый корешок — он чувствовал их Эфирный фон: живое — ещё пригодно; мёртвое — труха.

Нашёл: болотный мох — пучок, подсохший, но — живой. Эфир — теплился в волокнах. Пригоден. Бесплатно.

На следующий вечер — снова. Мешок — снова стоял. Старик — не замечал. Или — не обращал внимания. Мальчишка роется в мусоре — обычное дело.

Обрезки корня валь-дуба — два куска, маленьких, кривых. Не товарный вид. Но — содержание то же. Активные вещества — внутри, не снаружи. Пригоден.

Серая глина — не на рынке. На берегу Кэлы, ниже по течению, где река намывала ил. Эран — спустился к воде в сумерках, набрал — в ладони, завернул в тряпку. Глина — жирная, плотная, с мелким песком. Идеальная. Бесплатно.

Ягоды крэт-куста — проблема. На рынке — четыре медяка за горсть. В мусоре — не попадались: ягоды — дорогие, не выбрасывают. В лесу — не сезон: зима, кусты — голые.

Семь медяков. У него — восемь.

Он мог — купить. Хватало. Но тогда — ничего не останется. Ни на ёмкость, ни на следующую партию, ни на хлеб — если Гарт вдруг перестанет кормить обедом.

«Думай. Чем заменить? Или — где найти дешевле?»

Он перечитал рецепт. Ягоды крэт-куста — антисептик, связующий элемент, катализатор Эфирной активации. Без них — мазь будет слабее. Значительно слабее.

«А если — не заменить, а усилить другим способом? Если — компенсировать Эфиром?»

Мысль — дерзкая. В рецепте чётко сказано: ягоды — обязательны. Но рецепт — написан для обычного зельевара, с одной стихией и стандартным Эфирным потоком. Он — не обычный. Он — Арканист. Чистый Эфир — без стихийной окраски — совмещается с любым ингредиентом.

«Что если — вместо ягод — усиленная Эфирная активация? Двойная доза чистого потока — на стадии смешивания? Теоретически — антисептические свойства можно привнести напрямую.»

Теория. Непроверенная. Рискованная.

Но — бесплатная.

Он попробовал — в каменоломне. На следующее утро. Вместо обычной тренировки — эксперимент.

Разложил ингредиенты на камне: мох, корень, глина. Без ягод. Размял мох в кашицу — руками, пальцами, не жалея кожи. Настругал корень — ножом, тонко, как учил Травник. Смешал с глиной. Добавил — каплю воды из фляги. Перемешал.

Серая масса. Тусклая. Мёртвая на вид.

Теперь — Эфир.

Он положил ладони на горшочек (тот самый, со свалки, залеченный). Закрыл глаза. Сосредоточился.

Чистый поток — Арканум. Без стихии. Без окраски. Прозрачная, текучая сила — из каналов, через ладони, в смесь. Шестьдесят секунд — как в рецепте. Ровно. Непрерывно.

Потом — Свет. Тонкий, игольчатый поток, встроенный в основной. Очищение. Стерилизация. Как ультрафиолет — только Эфирный. Он — не знал формальной структуры заклинания очищения. Но — чувствовал. Интуитивно. Он чувствовал стихии, как музыкант — ноты.

Потом — Земля. Плотность. Уплотнение. Связывание. Масса — под его ладонями — густела, сжималась, приобретала структуру.

Тридцать секунд. Минута. Полторы.

Он убрал руки. Открыл глаза.

Горшочек — тёплый. Крышка — влажная от конденсата. Он снял её.

Мазь — зеленоватая, блестящая, плотная. Запах — хвоя и что-то свежее, чистое, как горный воздух. Не совсем как в рецепте — без медового оттенка, который давали ягоды. Но — живой. Правильный.

Он мазнул — на тыльную сторону ладони. Там — царапина, свежая, от гвоздя на свалке. Мазь — впиталась. Холодок. Покалывание. Через тридцать секунд — царапина закрылась. Кожа — розовая, гладкая, чистая.

Работает.

Не идеально — он чувствовал: действие — чуть слабее, чем если бы с ягодами. Процентов на двадцать. Может — на пятнадцать. Но — работает. Рана — закрылась. Воспаление — ушло. Мазь — стабильна, не расслаивается, не киснет.

Он — сидел на краю каменоломни, сжимая горшочек. Руки — дрожали. Не от усталости — от осознания.

Он только что — модифицировал рецепт. Заменил недоступный ингредиент — прямым Эфирным воздействием. Создал — новую формулу. Свою.

Ни один зельевар в Гильдии — не мог так. Ни один — кроме, может быть, Мастера с десятилетиями опыта. Потому что ни один — не был Арканистом. Чистый Эфир — универсальный растворитель, универсальный катализатор, универсальный заменитель. То, что другим давалось через ингредиенты — ему давалось напрямую.

«Грэм. Ты знал. Ты знал — что значит быть Арканистом. Не просто — сила. Не просто — четыре стихии вместо одной. Гибкость. Свобода. Возможность делать то, чего не могут другие. Не потому что сильнее — потому что — иначе.»

Он спрятал горшочек в мешок. Встал. Посмотрел на небо — серое, зимнее, равнодушное.

Улыбнулся.

«Теперь — продать.»

Оставшиеся восемь медяков — он потратил иначе, чем планировал. Не все — на ингредиенты. Пять — на ягоды крэт-куста (всё-таки — нашёл дешевле: не у травника, а у старухи-собирательницы на окраинном рынке, которая торговала с мешка, без лавки, без наценки). Два — на дополнительный мох и коренья (с запасом — на вторую партию). Один — оставил. Последний медяк — на крайний случай.

Вторую мазь — сварил по полному рецепту. С ягодами. Сравнил — с первой, модифицированной.

Полный рецепт — лучше. Ненамного — но ощутимо. Медовый оттенок в запахе. Чуть более быстрое впитывание. Чуть более глубокое действие.

«Значит — ягоды нужны. Модифицированный рецепт — запасной вариант. Рабочий, но — второй сорт. Для полного качества — полный набор.»

Он положил оба горшочка рядом. Посмотрел.

Два горшочка. Два серебряных — минимум. Двести медяков. Три с лишним месяца работы грузчиком.

Или — одна ночь на свалке, два утра в каменоломне и горсть мусорных корешков.

«Маржа, — подумал он. — В играх это называлось — крафт.»

Вечером — он подошёл к Рэту.

— Рэт. Разговор.

Рэт — сидел у стены, точил свой ржавый нож куском кирпича. Поднял глаза.

— Говори.

— Я могу делать кое-что. Вещь, которая стоит денег. Настоящих. Не медяки.

Рэт — перестал точить.

— Какую вещь?

— Мазь. Лечебная. Лучше, чем у аптекарей. Намного лучше.

— Откуда ты умеешь?

— Неважно. Умею. Вопрос — ты можешь продать?

Рэт — смотрел. Долго. Его глаза — считали. Не деньги — риски.

— Покажи.

Эран — достал горшочек. Второй — полный рецепт, лучшее качество. Открыл крышку. Запах — хвоя, мёд, что-то ещё, свежее, чистое. Рэт — наклонился, понюхал. Отдёрнулся.

— Это... не обычная мазь.

— Нет.

— Это — магическая дрянь.

Не вопрос. Констатация.

Эран — не стал отрицать.

— Да.

Тишина. Рэт — смотрел на горшочек. На Эрана. Снова на горшочек.

— Ты — маг, — сказал он. Тем же тоном, каким сказал бы «ты — рыжий» или «ты — левша». Факт. Без эмоций. Без страха.

Эран — кивнул.

— Тебя ищут?

— Возможно. Не здесь. Не пока.

— Если найдут — мне прилетит?

— Нет. Если найдут — я уйду. Один. Ты — ни при чём.

Рэт — думал. Десять секунд. Двадцать. Нож — неподвижен в руке.

— Сколько стоит?

— Серебряный. Может — два. За горшочек.

Глаза Рэта — расширились. На долю секунды. Серебряный — это сто медяков. Сто дней работы грузчиком. За один горшочек.

— Я беру треть, — сказал Рэт.

— Четверть.

— Треть. Я продаю, я рискую, я не задаю вопросов. Треть.

Эран — кивнул.

— Треть.

Рэт — протянул руку. Эран — пожал. Ладонь — сухая, жёсткая, мозолистая.

Сделка.

Рэт — не спал в ту ночь.

Лежал в своём углу, глаза — щёлки. Думал. Эран — чувствовал: его точка в сенсорике — не затухала, не уходила в сонный режим. Горела — ровно, напряжённо.

Мальчишка — маг. Маг — варит зелья. Зелья — стоят серебро. Серебро — это другая жизнь. Не медяки. Не объедки. Не ржавый нож и дырявый склад.

Рэт — считал. Не деньги — возможности.

И — риски. Маг — в его шайке. Без лицензии. Без Гильдии. Если узнают — не Псы придут. Стража придёт. Или — хуже.

Но — серебро. Серебро — это еда каждый день. Серебро — это сапоги зимой. Серебро — это «нет» Жиле, когда тот придёт за данью.

Рэт — закрыл глаза.

Решение — принято. Давно. Ещё до того, как Эран — спросил. Ещё тогда — когда мелкий отдал последний медяк за аренду и не скулил. Когда взял яблоко — и сказал «спасибо». Когда — каждое утро уходил «гулять» — и возвращался с глазами человека, который знает что-то, чего не знает больше никто.

Рэт — не знал слова «инвестиция». Но — понимал суть. Мелкий — стоил больше, чем медяк в день. Намного больше.

Утром — он встал первым. Разбудил Тикса.

— Есть дело. Слушай.