Глава 2. Покои и кузни

Хронология: день -2. Позднее утро. Подготовка в Обители.

На дне пещеры, между тонких витых колонн, на которые и опирались многочисленные мостики, сновали десятки разнообразных существ — магические големы и призванные стихийные духи, но более всего — порождения Тени разных видов и форм. И каждый из них был также и охраной, в случае подобной необходимости. Были и обыкновенные смертные рабы. Риввин, сакпул-полурослики, и, конечно же, дуергары. Были и иные, более редкие расы. По выложенным гранитной плиткой дорожкам они катили и толкали тяжело гружёные тележки, тащили на себе корзины, клетки с разнообразной живностью, погоняли подопытных рабов.

Сложно объяснить, почему так сложилось, вероятно привычное высокомерное отношение Лодиас к нижестоящим сказалось. Но перемещаться там, по низу, считалось недостойным для цринтри. Вроде того, что дно пещеры лишь для низших. Как следствие, не только в обители, но и во всём Каменном лесу десятки и сотни дорожек, мостиков и переходов, с бортиками и без, широкие и узкие в ладонь, переплетались на нескольких уровнях, местами до самого потолка пещеры, или спускались на дно. Витые и винтовые лестницы, пандусы и целые дороги, подъёмники и шесты для быстрого спуска — за годы существования всё это превратилось в запутанную паутину переходов. Из редкого дерева, из мицелл, из паутины и металла, из камня и переплетённой магии — в ход шло всё. Всё же даже цринтри приходилось пользоваться своими ногами. Ведь лишь самые богатые из них могли позволить себе роскошь парящего диска, либо достаточно ёмкий для постоянного использования артефакт левитации. Ну или же могущественные маги и жрецы тёмных богов, которые не утруждали себя подобными мелочами, и взмывали вверх силой собственной магии. К последним, к своему счастью, относился и странный илитиири. А потому, вновь отметив краем глаза всё набирающую обороты суету слуг внизу, он оттолкнулся от мостика и, решив рискнуть, стремительно заскользил в сторону Дра Трезен. Раскинув руки и ноги, он, словно летучая мышь, нёсся между мостиками и уворачивался от отдельных клубов тьмы, а плащ-пивафи рваными крыльями трепетал у него за спиной.

Для входа в свои покои эльф пользовался балкончиком, игнорируя обыкновенно общий вход. Плавно снизив скорость полёта, он опустился на небольшую площадку и, сформировав образ-ключ для охранного заклинания, без задержки прошёл к себе.

Покои фаэрн, чародея-илитиири, к коим относился по праву рождения наш герой, в своём обыкновении были образчиком прибежища гедониста. Всё же привилегированная, обеспеченная каста. Долгая жизнь, разврат… Его собратья по ремеслу никогда даже и не пытались существенно ограничивать себя в удовольствиях, благо имели возможности. Сказать, что он был чужд общему менталитету, значит соврать. Просто по ряду причин долгое время ему приходилось быть скромнее, и не держать наложниц, рабов, коллекций дурманящих наркотических веществ, прочих излишеств. А потом это вошло в привычку. Но тяга к красивым вещам, свойственная всему Лодиас, конечно, передалась ему полностью.

В общей комнате, в которую и выходили балконные двери, творился, так сказать, упорядоченный хаос. Вряд ли он бы сам внятно смог описать царящую там обстановку, разве что выделялись на общем фоне стоящий по центру огромный круглый иллюзион, да парящие вокруг диванчики — его личная гордость. Всё остальное: комоды, полочки, столики, пуфики, торшеры, подвесные гобелены — всё было завалено различными мелочами. Ведь, как он искренне считал, именно мелочи придают интерьеру уют. Книги, безделушки, различные кристаллы, артефакты и заготовки под них, наборы настольных игр, карт, две флейты, на которых эльф так толком и не сподобился достойно играть — всё это создавало непередаваемый образ логова чародея. Что от него и требовалось, собственно. Внутренние же покои, куда не пускали случайных посетителей, где были личная лаборатория, спальня, заклинательный зал и прочие нужные помещения, отличались куда большим аскетизмом и значительно более тщательным подбором тех самых мелочей, которым позволялось просто валяться. Существенным отличием его логова от жилищ других илитиири был цвет. Этот странный эльф-чародей не любил контрастных чёрных, белых, алых тонов, предпочитая мягкие полутона, золотисто-песчаный и пепельно-серый. Даже более того, в спальне он позволил себе растительные орнаменты, что было необыкновенно смело в Обители. Получилось довольно уютно.

На низком столике у ложа, среди прочего сора — кристалл-записей с лекциями, обломок огнечервьей чешуи, которым он по забывчивости пользовался как закладкой, — лежал единственный предмет, который Кельрак никогда не передвигал. Маленькая, в половину ладони, фигурка птицы из какого-то лёгкого, почти невесомого сплава, который он не мог определить. Ни один кузнец в городе не мог. Ни один из магов, которым он осторожно, исподволь показывал, не узнавал ни материал, ни манеру исполнения. Птица раскинула крылья, словно в стремительном нырке, и перья были прорисованы так тонко, что казалось — тронь, и зазвенят. Он помнил её столько, сколько помнил себя. Ни Дома, ни матери, ни объяснений — только эта птица и ломаная спираль на плече, точка отсчёта его существования. Иногда он вертел фигурку в пальцах, подносил к свету, разглядывал в истинном зрении. Она не была зачарована — ни единого следа магии, что было само по себе странностью в мире, где магия пропитывала буквально всё. Просто птица. Просто память о том, чего он не помнил.

В гардеробной царил бардак. Небрежно сброшенные накануне части выходного костюма валялись повсюду на полу, на единственном кресле, и даже на столике. Периодически одолевающая лень превращала его в жуткого неряху, и приходилось прилагать волевое усилие для исправления бардака. Так и сейчас, помогая себе жестами и не утруждаясь сделать всё руками, он простейшими воздействиями распахнул сразу несколько шкафов, раскидав элементы одежды и валяющиеся под столом сапоги на положенные им места.

Переодевание не затянулось — в местном Подземье, в здешних глубинах, достаточно жарко — недра земли порой раскаляют и так спёртый воздух, что становится трудно дышать. Если бы не встречающиеся тут и там разрывы реального, стихийные порталы и древняя неведомая магия — все бы живущие тут просто задохнулись. Так было правда не везде. Подземье — слишком гигантская штука, и тут тоже существуют разные климатические зоны. Причём их расположение зачастую не поддаётся логике. Местная же постоянная духота накладывала свой отпечаток — илитиири этого че'иль обычно не обременяют себя одеяниями. Так и серокожий эльф предпочитал лёгкие сандалии, паутинного шёлка чёрные штаны и небрежно стянутую ремешками рубаху. Но посещение официальных мест в повседневном платье считается недостойным истинной знати, и требует более традиционного наряда. Как, например, эта тёмно-синяя мантия, с адамантиевыми вставками, украшенная золотом, которую он ловко выхватил из ряда других лёгким телекинетическим усилием. По его мнению, она была достойна представить ку'ель'фаерук, чародея Дома. Эльф вновь окинул задумчивым взглядом гардеробную, ещё раз продумав свой наряд. Да, это будет в самый раз.

Скинув повседневную одежду и мельком взглянув на себя в ростовое зеркало, он, как и всегда, недовольно цыкнул. Сложно быть цринтри, с такой внешностью, которой наградила его мать. Выше и шире в плечах, чем большая часть илитиири, с серо-бронзовой кожей, золотыми глазами и чёрными волосами. Если бы не повсеместно известное Лодиас, то есть Народу, признание членом благородного дома, ему было бы значительно труднее. Пускай и так он не избежал многих проблем… Наверное, стоит пояснить. Среди цринтри, благородных дроу, принято носить на одежде, либо в виде украшения, так называемые ку'илинсар, знаки Дома. Но случиться может всякое, особенно в чужих краях. Утеря, смерть или иная беда. И дабы не создавать проблем с определением личности, с рождения признанным цринтри принято наносить магическую татуировку в виде ку'илинсар, подтверждённую жрецом Олот или другого бога этого тёмного народа. В истинном зрении она несёт частицу изначальной Тьмы, приятным дополнением к прочему даруя увеличенное сродство к тёмной магии.

Это решало многие проблемы, оставляя лишь одну — подобного знака, как у необычного илитиири, никто из видевших его Лодиас не встречал ранее. И даже местный повелитель лишь развёл руками, признав, однако, право нашего странного героя на благородство. Ломаная спираль на левом плече, вот и всё, что черноволосый знал о собственном ку'эллар. Ни имени Дома, ни его герба в архивах Обители, ни в памяти долгоживущих магистров — ничего. Спираль, сломанная посередине, словно кто-то начал рисовать и передумал. Или не успел.

Он давно перестал задавать себе этот вопрос — откуда. Не потому, что нашёл ответ, а потому, что вопрос стал частью его существования, как дыхание, как грубая магия, как привкус меди на языке после особенно сильного преобразования. Мать, кем бы она ни была, оставила ему чёрные волосы, золотые глаза и кровь, которая кипела не по-эльфийски. Отец — если отец существовал — оставил ему загадку и ломаную спираль. А город, этот мрачный, великолепный, жестокий город, принял его — не по доброте, нет, доброта у илитиири товар штучный и дорогой, — а потому что грубая сила, по крайней мере в Лодиас, имеет самодостаточную ценность. Пока ты полезен, ты жив. Пока ты силён, ты свободен. А после — как повезёт.

Наскоро облачившись, он привычно, без всяких жестов сплёл простейшее бытовое заклинание, приводящее наряд в достойный, безукоризненный вид. Ни пылинки, ни складочки.

Закончив с мантией, эльф прошёл в скрытую за заклинательными покоями небольшую тайную комнату, отпираемую лишь специфичной личной магией, где на множестве полочек и столиков, в сундучках, ларцах, чехлах и держателях размещались десятки изготовленных преимущественно им самим артефактов. Парадоксальный момент для всех осведомлённых в нюансах, знающего об этом илхарна, но его грубая врождённая магия позволяла создавать удивительные вещи с меньшими затратами, нежели традиционным волшебством. И потому, пускай он и категорически не любил артефакторику, в силу своей несобранности, лени и непоседливости, считая её нудной и скучной, но талант свой развивал. Почти всё хранящееся здесь было создано им лично, точнее, зачаровано, за последний оборот после получения мастерской степени.

Здесь эльф задержался, перебирая разные украшения, отбрасывая их после примерки. Он пытался добиться не только сочетания видимого, но и синергии применённых заклинаний, чтобы не получить неприятные и неожиданные эффекты. По результатам подбора он дополнил наряд тремя зачарованными кольцами, два чёрных-адамантитовых, и одно из мифрила с небольшим багровым рубином. Также на широкие, мощные плечи легла вычурная синеватая цепь с защитным амулетом в виде стиснутого когтистой лапой ультрамаринового камня. На чёрные волосы лёг тонкий фиолетовый с чёрным отливом венец, а в раскрытую ладонь влетел чародейский жезл, похожий на пучок перевитых шипастых лиан. Последний артефакт был самым важным, пожалуй. Он принципиально отличался от обычного жезла волшебника, о чём не следует забывать. Волшебный жезл, как и посох, позволяют хранить в себе подготовленные, сплетённые заранее основы заклинаний, снимая таким образом нагрузку с самого волшебника и расширяя его возможности. Чародейский жезл в свою очередь нужен по большей части для иного, хоть и позволяет также сохранять чародейские мыслеформы, но более всего предназначен для контроля своей магии. Начинающему чародею сложно удержать свою необузданную силу в повиновении. А потому приходится прибегать к помощи подобного рода артефактов.

Терновый Шип — так он называл свой жезл, и имя это, пусть и неофициальное, давно прижилось в узком кругу тех, кто вообще знал о его существовании. Он создал его на втором году мастерства, после того как предыдущий фокус — простенькая кварцевая палочка, подарок илхарна — рассыпалась в пыль от перегрузки. Тогда он впервые по-настоящему испугался: сила, вырвавшись из мёртвого фокуса, едва не выжгла ему нервные каналы. Три дня в Доме Боли, неделя онемевших рук, и понимание, кристально-ясное, как адамантин: без жезла он — бомба с расшатанным запалом. Терновый Шип вырос из этого страха — не в переносном смысле, а почти в буквальном. Кельрак вложил в его создание всё, что знал о контроле, и кое-что, чего не знал, но угадал интуитивно. Жезл не просто сдерживал грубую силу — он структурировал её, как русло структурирует реку, позволяя чародею направлять поток, не выгорая изнутри.

Сегодня предстояло сделать ещё очень многое, голова странного илитиири была занята разными мыслями, поэтому он даже забыл перекусить, о чём вспомнил уже выходя в общий внутренний коридор. Но возвращаться не стал, в надежде поесть где-то по дороге. Эта барьерная сосулька, как и все ей подобные, также имела свой выход за пределы обители. Для этого ему надо было лишь преодолеть общие внутренние помещения и выйти с противоположной стороны. Изнутри Дра Трезен был похож то ли на диковинный улей, то ли на муравейник. Короткий внутренний коридор делал странный изгиб и имел помимо входа в его покои ещё всего две двери. В ближайших, что были слева, сейчас никто не жил. Обитавший там ранее маг погиб в позапрошлом году во время столкновения с пожирателями. Подобная потеря всегда являлась серьёзной трагедией для народа, так как илитиири были не настолько плодовиты в сравнении с их более короткоживущими соседями по Подземью. Вдобавок, даже у илитиири, у очень одарённого магически народа, магов было отнюдь не тысячи. На подготовку более-менее достойного мастера в среднем уходит три, а то и четыре цикла. Как следствие, так быстро потерю Обители было не восполнить. И более всего характеризует это как раз то, что в течение уже двух лет покои продолжали пустовать. Эльфийские дети слишком долго растут.

В правых же покоях обитал уже достаточно престарелый и очень опытный маг-призыватель, не столько за счёт собственной силы, сколько из-за многовекового опыта считавшийся одним из самых могучих специалистов подобного профиля в городе. Выше магистра он подняться так и не смог, да, как считал сам наш необычный дроу, это ему было и не к чему.

Помимо помещений, где проживали маги и чародеи, внутри сталактита была создана огромная полость, такой вот вытянутый вверх многоуровневый зал, облагороженный в последующем и превращённый в какое-то подобие внутреннего дворика и сада, если подобное можно так назвать. Жильцы на протяжении веков приносили сюда редкие подземные растения, ещё более редкие цветы. Были даже образчики с поверхности и других планов. Произведения искусства различных народов чередовались со статуями эльдар и Лодиас, картины отражали великие деяния тысячелетней давности и невинные пейзажи. Чего здесь только не было, но получилось достаточно мило. Из всех башен, где ему доводилось бывать, он искренне полагал Дра Трезен самой уютной. Так сложилось исторически, она не зря стояла на отшибе, потому как не только своим расположением, но и жильцами отличалась от всех других. Здесь обитали маги редких специальностей или дара, в основном те, кто не обладал сродством с Тьмой. А также собратья из других городов, изгнанники, безродные-шебали и прочие. Настоящее сборище разновидовой магии, умов и идей.

В самом центре сада, на парящем прямо в воздухе фонтане, стояла изумительной красоты древняя статуя позабытой потомками эльдарской безымянной богини, держащая в руках чуть светящийся зелёный кристалл размером с детскую голову. Как подобное пропустил архимаг, у него, если честно, не укладывалось в голове, ведь это был ни много ни мало осколок древнего мифаля эльдар, созданного ещё до распада народа. И он очень точно демонстрировал разницу в магических науках илитиири в сравнении с древними собратьями. Этот маленький осколок с лёгкостью подавлял поле тёмного мифаля, формируя в пределах сталактита комфортный нейтральный магический фон. Кто и когда принёс его сюда, ему узнать так и не удалось, возможно эта информация скрывалась, возможно просто сейчас об этом никто и не помнил. Возможно это было тайной, ведь там, где было найдено подобное, могли оказаться ещё большие сокровища…

Город за пределами Обители встретил суетой. Даже в таких огромных пещерах, как городская, не бывает слишком много места, не бывает просторно. В Каменном же лесу, традиционном районе проживания цринтри, каждый шаг земли имел своего хозяина. И тем не менее, вопреки всему, но как-то так сложилось, что главный городской базар располагался именно здесь. И начинался он сразу за барьером. На выходе из Фаэр Магтир кипела жизнь. По мосткам сновали изящные илитиири, раскланиваясь на ходу, обмениваясь репликами или же вступая в диалог. На дне кишели шебали и рабы. Первые в большом количестве были и выше, им не возбранялось подобное, а вот вторых за вторжение могли и сбросить с высоты.

Вышагивали тут и там военные отряды домов, процессии матрон-илхарес в сопровождении многочисленной охраны и слуг следовали по своим делам. Их роскошные одеяния словно бы соревновались в откровенности, а тела благородных дам — в соблазнительности выставляемого на показ. Их сопровождающие были одеты несколько скромнее, но лишь на тот трудноуловимый мизер, заметить который могли бы, пожалуй, лишь сами эльфы. В подвесных лавках шла бойкая торговля, по паутинкам и их опорам сновали разнообразные арахниды, от совсем малюток, с булавочную головку, коих было, как муравьёв в муравейнике, до самых огромных, размером с подземного тролля. Мелькали красочные иллюзии-зазывалы, призванные кем-то сильфиды пели высокими голосами на своём непонятном Лодиас языке какую-то грустную песню… Двумя словами, как и было сказано выше, жизнь кипела.

Кельрак отметил, впрочем, что военных отрядов на мостках стало больше обычного. Несколько домов усилили патрули, и хотя для стороннего наблюдателя это могло выглядеть как простая предосторожность, он знал этот город достаточно хорошо. Дома перестраивались. Что-то витало в спёртом воздухе Каменного леса, какое-то напряжение, пока ещё слишком тонкое, чтобы его назвать.

Первое место, которое он собирался посетить, это оружейные мастерские, кои были и самым отдалённым местом из запланированного маршрута. Для того чтобы добраться туда, необходимо было пересечь весь Каменный лес и спуститься по сети подлежащих тоннелей в одну из крупных пещер-сателлитов, Горящую Пасть. Неспешная прогулка туда могла занять половину дня, идти было действительно далеко. В отличие от большинства своих собратьев, он терпеть не мог тратить личное время впустую, стараясь даже развлечения проводить с пользой. А потому подобные длительные и бессмысленные вояжи категорически не любил, предпочитая сокращать время в пути самым разным образом.

На базаре переплетение переходов было особенно запутанным, и чтобы не тратить время на преодоление этого лабиринта, он сначала свечкой взлетел под самый потолок и уже оттуда, совершив замысловатый кульбит-переворот через голову, больше из позёрства, направился в нужную сторону. Вспугнутые летучие мыши, оседлавшие друзы ссун-камней, с противным писком взлетали при его приближении, падая вниз и путаясь в пешеходах, сбивая пауков на головы идущих в самом низу. А он лишь чуть улыбался, так, самым краешком тонких губ, скользя по переплетению переходов Каменного леса. Тут это была не самая простая задача ещё и потому, что во многих местах благородные дома выстраивали целые защитные форты вокруг своих обиталищ, могущественная магия которых и охранные конструкты, а также сложная фортификация ещё более путали лабиринт. Здесь вполне можно было заблудиться, не зная пути. Ещё более опасно было влезть на чужую территорию, что могло закончиться печально, с последствиями. Тёмные эльфы очень трепетно относились к вторжению на собственную территорию, не стесняясь в средствах для выдворения незваных гостей.

На самом деле сеть городских пещер представляла собой сложный комплекс в несколько ярусов, порой сообщающихся лишь единичными узкими тоннелями. Самая крупная, центральная пещера, широкой частью которой и был Каменный лес, практически в центре этого переплетения. Она имела небольшой, но всё же вполне ощутимый уклон с севера на юг. А примерно на середине Южного склона, который так и назывался, проходил важный торговый путь, провал-спуск, прозванный Пастью. В отличие от множества других подземных путей, это был широченный тракт спиралью спускающийся в огромную в несколько сотен шагов дыру. Этот караванный маршрут, так называемый Гранитный путь, или Гранитная дорога, тянулся через несколько регионов Подземья, причудливо вихляя, и, то уходя на тёмные глубины, то поднимаясь почти к поверхности, в верхнее Подземье. Он заходил во многие крупные города, поддерживающие Подземное торговое соглашение. В че'иль Тагник'зур'с он вливался в самом южном конце городской пещеры, утекал в Пасть и, опустившись на несколько ярусов, продолжался в северо-восточном направлении. Для жителей поверхности, конечно, подобный тракт вряд ли бы показался серьёзным торговым маршрутом. Конечно, количество путешествующих по нему не шло ни в какое сравнение с тем, что было там, но всё же для торговли в Подземье это была важнейшая артерия, питающая не избалованные разнообразием товаров и зачастую изолированные города.

Эльф мог бы воспользоваться более коротким пешим маршрутом через сеть вырубленных узких тоннелей под городом, но там было совершенно невозможно летать, без риска столкновения. Да и полёт всё же был более быстрым способом добраться до Пасти.

На подлёте он заметил огромный торговый караван дерро, только начинавший спуск по циклопическому спиральному пандусу. Эльф испытывал крайнюю неприязнь к этим существам. Мерзкие мелочные твари, облачённые в разномастные доспехи и вооружённые в основном короткими мечами, арбалетами или алебардами, погоняли своих огромных тягловых животных, похожих на гигантских волосатых навозных жуков. Погоняли они и десятки разнообразных рабов, и для него всегда было большой тайной, почему разнообразные жители Подземья, постоянно страдающие от мерзкого двуличного характера этих выродков, способных запродать самих себя за выгоду, терпят это, и не уничтожили до сих пор проклятых дерро. По его личному мнению подлость и предательство всегда были в крови этих искажённых подземной магией смесков, это было в их природе и не изменится никогда.

Общество илитиири всегда зорко следило за возможным развитием различных мутаций, вычленяя и искореняя, стараясь сберечь чистоту крови. Именно эта черта в своё время и порой поныне отравляла жизнь черноволосому чародею. Так почему же тогда целый народ искажённых может существовать здесь, в Подземье? Чуть замедлившись, он пролетел прямо над караваном, провожаемый злобными взглядами мелких уродцев. Несколько из них сплюнуло себе под ноги, бросая на него короткие взгляды исподлобья. Вот это было уже откровенной дерзостью, но эти подлые твари рассчитывали на торговое соглашение, тем более в пределах города. Ничего, память у эльфа была хорошая, он отлично запоминал лица. Интересно, подумалось ему мимоходом, откуда этот караван — и не из тех ли самых глубин, куда ему предстоит идти через считанные дни.

Зависнув на мгновение над Пастью, эльф резко ускорился и снарядом рухнул вниз. Волосы рвало бешеным напором воздуха, мантия трепетала, а из глаз вышибало слёзы. Но, бесы вас раздери, как же он любил подобные моменты безумного полёта! Он бы с удовольствием кричал что-нибудь задорно-бессмысленное, если бы не мощный встречный напор воздуха и то, что это было крайне недостойным мастера Обители.

Горящая Пасть представляла собой по сути своей русло потухшей магматической реки, в которое вот уже на протяжении нескольких сотен лет стихийно проникали на материальный план огненные духи Геенны. Они раскаляли и плавили породу, словно в попытках вновь вызвать пламенное течение. Городские маги по заказу мастеров-кузнецов отлавливали их, пленяли и поставляли во множество окружающих пещеру мастерских, где в печах, скованные рунными кругами, духи огня прекрасно справлялись с задачей плавки металлов. Даже таких тугих, как адамантин. Находиться в самой Пасти считалось небезопасным, потому что вырвавшиеся на волю духи и редкие демоны были крайне агрессивными и нападали на любого. Совет магистров давно позаботился о том, чтобы они не смогли вырваться в общие тоннели или на Гранитный путь, построив мощные чары на ведущих туда тоннелях.

Влетев в один из узких боковых коридоров, уходящих в Пасть, эльф продолжил свой путь уже пешком. Вырубленный в камне ход постоянно вилял из стороны в сторону, пересекался со множеством других дорог, норовил запутать. И при этом здесь не было ни одного указателя, словно бы местные жильцы не были заинтересованы в случайных покупателях. Да и вообще, здешние пути не были особенно ухоженными, лишь редкие высеченные в камне барельефы говорили о том, что этот тоннель не дикий.

Эльф направлялся к знакомому мастеру оружейников, с которым плодотворно сотрудничал уже на протяжении почти двух кругов. Этот мастер не считался ни самым умелым, ни самым известным среди прочих эльфийских кузнецов. Но то, что он делал, полностью устраивало чародея, без каких-либо существенных нареканий. Соотношение цены и качества было очень заманчивым. Черноволосый часто заказывал ему изготовление заготовок под артефакты, в том числе и ювелирного качества. И мастер справлялся хорошо, а большего для чародея было и не надо.

Огромная зала его мастерской была полностью искусственной, высеченной в камне его собственной магией, а не сделанной на основе естественных пещер, как было принято. Здесь всегда царила лёгкая прохлада, потому что хозяин терпеть не мог жару, и даже более — гулял лёгкий зябкий ветерок. Для черноволосого эта его причуда казалась достаточно забавной, ведь подобная черта кузнеца явилась для него в своё время полнейшей неожиданностью. Как сочеталась в мастере любовь к плавке металлов, в работе с раскалёнными, текучими материалами и патологическое неприятие жары, он так и не смог воспринять. Подобная прихоть могла стать мастеру очень накладной, если бы он сам не умел обновлять и накладывать охлаждающие заклинания. Более того, черноволосому казалось иногда, что свою магию кузнец освоил именно для этого, а не наоборот.

Мастер металлов Вузирач, а именно так его звали, использовал нетрадиционный подход для того, чтобы растопить металл, крайне редко прибегая к помощи огненных духов, и в основном использовал обитателей плана воздуха. Чародей в своё время всерьёз заинтересовался этой методикой, и к удивлению узнал, что достаточно сильная молния для плавки металла ничуть не хуже жаркого пламени, а порой и значительно лучше. А затем, углубившись из интереса в изучение данной проблемы, он выяснил, что по сути своей это достаточно близкие явления — огонь и молния.

Мастер был необщительным и никогда не держал вокруг себя множество слуг или учеников, предпочитая выполнять всю, даже самую черновую работу своими руками. Он молчаливой тенью переходил от одного своего странного агрегата к другому, порой за несколько часов не произнеся ни единого слова даже при наличии собеседника. Вот и сейчас чародей застал его подле оригинальной домны, где бились в защищённые рунами стенки несколько грозовых духов. Желание покарать призвавшего их наглого мага было велико, а вот ума им явно недоставало, и потому они раз за разом бились в прозрачные слюдяные стены, извергая из себя потоки слепящего пламени. Вся их ярость, выраженная в молниях, без последствий впитывалась в толстенные рунированные золотые штыри, и по специальным проводникам утекала в рабочую камеру, где и происходила плавка. Судя по серебристо-молочному ручейку, стекающему по выходному желобу в подставленные формы, в настоящее время мастер занимался переплавкой мифрила. На дне и стенках каждой формы, последовательно приносимой мелким синекожим бесом, мерцало тусклыми угольками множество рун, не дающих металлу вновь застыть.

Эльф аккуратно задвинул за собой лёгкую дверь, выточенную из грибной ножки и покрытую геометрическими орнаментами. Не больше пальца в толщину, она имела мощную магическую ауру и явно была хрупкой только на вид. Пройдя через нагромождение различных верстаков, миновав кучу сваленного как попало железного лома и отметив походя всё прирастающего синеватой металлической плотью-бронёй голема, он остановился в нескольких шагах позади мастера металлов. Вузирач стоял практически неподвижно, лишь перевитые венами искорёженные руки совершали чуть неуклюжие движения, перетекая из одного жеста-мудры в другой. Чародей не слишком хорошо разбирался в подноготной происходящего действия, примерно понимая только то, что мастер проводил дополнительную обработку жидкого металла, ведь ряд свойств зачарованному предмету можно привить только так, на самом раннем этапе. Каждый такой поддон с мифрилом имел собственную маркировку, скрупулёзно вносимую в рабочий журнал, и шёл на изготовление какой-то определённой детали, конкретной части артефакта. Например, придать металлу свойство экстра гидрофобности без дополнительных лаков и покрытий можно было только так.

— А… Это ты, Кельрак… — совершенно не прекращая своих манипуляций и даже не обернувшись, обратил внимание на своего гостя мастер. — Твой ятаган на проверочном столе, заточишь сам… И я совершенно не представляю, как ты умудрился так его поломать, но долго он тебе не прослужит теперь. Так и знай… С тебя тот шар для цепа.

— Тьма в помощь, мастер, — коротко поблагодарил-буркнул расстроенный чародей Кельрак. Он вообще-то был довольно компанейским эльфом в кругу своих близких знакомых, и никогда не отказывался даже просто в пустую поболтать, явно испытывая странный дефицит общения в не слишком дружном обществе илитиири. Но сейчас, на волне испорченного настроения, да и просто по причине бессмысленности — мастеру было не до него — он воздержался от болтовни.

Без прочих слов он прошёл в соседний, меньший, так называемый чистый зал, отгороженный паутинной шторой, где и располагался указанный стол. Повинуясь простейшему активирующему жесту, огромная друза ссун-камней под потолком вспыхнула ярким жёлто-голубым светом. Именно здесь, среди множества ещё более странных приспособлений, на столах, исчерченных рунами и магическими граммами, на этих искусных волшебных устройствах, если можно было бы так их назвать, проводилась проверка и доводка, а также порой и зачарование изготовленных предметов. Достаточно крупный стол, порядка трёх шагов в длину, увитый целой вязью переплетающихся схем и строчек на эльдарском… Последние, к слову, вносил как раз Кельрак, один из немногих илитиири, достаточно сведущих в древнем языке, калибруя артефакт по просьбе мастера. И хотя работа была внове, обычно он не занимался изготовлением точных артефактов по понятным причинам, получилось неплохо. Так вот, в центре этого стола, в фокусе, лежал небольшой, в полтора локтя меч с двойным изгибом и двухсторонней заточкой. Матово-серый клинок, простая рукоять, обвитая камнекожей, без противовеса-балансира. Он был изготовлен мастером Вузирачем полкруга назад и зачарован чародеем под себя, никому более он не подходил из-за особенностей дара, оставаясь в обычных руках неплохим, крепким и острым, но просто мечом. Если бы Кельрак подал на него сейчас поток своей грубой магической силы, то меч переменился бы на глазах, начав испускать гнилостное зеленовато-жёлтое свечение. Ятаган Гнилой Светлячок верой и правдой служил все эти годы фаэрн Кельраку, но последняя вылазка в усиление дальней стражи закончилась для клинка печально. Неизвестно откуда вылезший огнечервь, в чешуе которого и застряло глубоко засаженное лезвие, агонируя, порушил не только каменные джунгли одной из подземных пещер, разломив несколько сталактитов, штор и пару хрустальных друз, но и поломал ятаган на три крупных осколка. Мастер смог восстановить целостность клинка и даже соединил проводящие линии, спрятанные в толще металла, но это была лишь временная мера, не дающая прежней надёжности, как прекрасно понимал сам черноволосый. Не то чтобы он был великим мастером… да и просто мастером в обращении с оружием, но илитиири живут долго, маги в Лодиас очень ценны, так что традиционно для обороны в ближнем бою, для того, чтобы избежать неприятных последствий антимагии, почти все обитатели Фаэр Магтир учились владеть каким-либо оружием. Было даже разработано за тысячелетие некое подобие школы боя именно для использующих магию, в чём-то близкую подобной у высших эльфов, но всё же отличной.

Кельрак аккуратно и в чём-то даже нежно подхватил верный клинок со стола, повертел его, рассматривая со всех сторон. Действительно, клинок требовал небольшой доводки, заточки точнее. Внешне было бы и не отличить от целого, не понять скрытые дефекты, если бы он не знал, где и как искать.

Как и всё здесь, точильный артефакт представлял собой сложно зачарованное устройство. Илитиири вообще очень мало использовали в своём повседневном быту механические приспособления, полагаясь на свои чары в элементарных делах. Заточить простой нож можно было бы и простейшим заклинанием из первого круга сложности, однако для зачарованного клинка они не подходили. Сплав мифрила и адамантина обладал высокой прочностью, тугоплавкостью и сложно поддавался обработке. Конечно, чистый адамантин был ещё прочнее, но также и значительно тяжелее. Заклинанием подобный меч заострить бы не получилось.

Закрепив ятаган в специальных тисках между двумя бронзовыми пластинами, украшенными золотым тиснением в виде двух парящих сильфидов, Кельрак зачерпнул из крупного питающего кристалла на станине в центре помещения достаточное количество нейтральной энергии и влил её в артефакт. Последний окутался прозрачным, едва уловимым обычным глазом сферическим полем, а между пластин всё сильнее и сильнее начал разгоняться воздух. Пока порывы его не стали напоминать ураган в миниатюре. Затем из поддона в воздух поднялась мельчайшая алмазная пыль, включившись в бешеный танец и придав маленьким смерчикам бриллиантовый блеск. Работы тут было на несколько минут, артефакт справлялся со своей работой удивительно быстро, на глазах затачивая фиолетовую адамантиевую кромку до изумительной остроты и полируя до зеркального состояния. Кельрак мог бы попробовать активировать артефакт и своей собственной силой, но грубая магия в большинстве случаев скорее всего просто бы разрушила неподготовленные к этому силовые линии, разрушив изящное устройство.

Закончив с ятаганом и подвесив его к поясу на предназначающуюся как раз для него липкую магомагнитную пластину, эльф перешёл к столам зачарования, на одном из которых лежал чёрно-фиолетовый адамантиновый шипастый шар для будущего цепа. Оплата работой, как усмехнувшись про себя подумал Кельрак, приступая к работе. Он не совершал привычных обычным магам жестов, не читал строк заклинаний на древнем языке, не рисовал в воздухе рун и не плёл замысловатых аркан. Не мог. Просто воздел над столом руки и зачерпнул щедро из внутреннего источника своей дикой, с трудом контролируемой силы. Постоянно сдерживаемый лишь только волей чародея источник полыхнул в ответ на аккуратное касание, влив в магическое тело чародея, в его ауру и проводящие каналы куда большее количество магии, чем было необходимо. Кельрак нахмурился — его магия всегда была излишне своевольной, доставляя много неприятных минут в работе. Самое простейшее заклинание могло в его исполнении сработать как надо, могло быть едва-едва работоспособным, а могло и вспыхнуть, выжигая эфир, от бурного потока переполняющей его силы. И пусть последнее происходило всё реже с набираемым опытом, порой всё же случалось и так. Сейчас как раз чуть не произошло подобное, что могло загубить заготовку, но эльф справился. Магия забурлила в нём, его аура скачкообразно расширилась, полыхнув в истинном зрении настоящим многоцветьем хаоса в попытках принять хоть какую-то более упорядоченную форму — дикая, изначальная магия не могла долго существовать в материальном мире в своём первичном виде. Сложить заклинание из подобной энергии было крайне затруднительной задачей, и именно это делало его чародейство особенно сложным. Пускай в его могучей силе было и множество плюсов, они едва ли перевешивали главный минус — научиться контролировать подобную силу полностью не удавалось ещё никому. Обладая изумительно острым умом и прекрасной памятью, он, в отличие от большинства магов, мог держать в голове даже очень сложные заклинания из высоких кругов. Однако на то, чтобы подобрать ключик даже к простейшим из них, у него уходило намного больше времени. Особенной проблемой были точные чары, вроде телепортации, превращения и материализации, способные в его исполнении выкинуть неожиданный фортель и, например, перенести в нужное место лишь часть объекта… Что и происходило в трети случаев с подопытными животными.

В этот раз у чародея всё удалось. Сила послушно сложилась в сложную пятимерную фигуру, помимо материального мира уйдя своими частями в эфир и след тени. Подобные чары как раз и были уникальной особенностью его дара, они были прочнее, долговечнее обычных и, в целом, им было всё равно на антимагические поля — находясь своими частями в прилегающих слоях реальности, они использовали для своей функции их силу, эфир, в основном, приобретая почти перманентные свойства. Выпить силу из подобного плетения было очень непростой задачей.

Непрекращающимся волевым усилием удерживаемое в стабильном состоянии сплетение развернулось во всю ширь, а затем рывком втянулось в шар. Внешне на заготовке это не отразилось никоим образом, но Кельрак прекрасно видел, как на внутренних направляющих силовых линиях и узлах свернулось уменьшившееся заклинание. Теперь этот шар мог пробить и каменную стену, заклинание в полтора десятка раз увеличивало кинетическую энергию при столкновении. На всю работу ушло не более получаса, ещё столько же черноволосый чародей потратил на испытания в различных тестовых стендах. Удовлетворённый результатом, он, не прощаясь, направился к выходу, но на полпути замедлил шаг, остановился. Обернулся.

Вузирач по-прежнему стоял у домны, и его искорёженные руки всё так же совершали мудры над текущим металлом. Он был один в своей кузне — всегда один, — и за два круга знакомства Кельрак ни разу не видел рядом с ним ни ученика, ни подмастерья, ни даже случайного гостя. Этот молчаливый мастер был одним из немногих существ в городе, с которыми чародей чувствовал нечто похожее на доверие. Не дружбу — дружба у илитиири слово скользкое, — но рабочее тепло, привычку к чужому присутствию, ставшую за годы почти комфортной.

— Мастер, — негромко сказал Кельрак, — через пару дней я зайду насчёт нового заказа. Серьёзного. Если всё пойдёт, как задумано.

Вузирач не обернулся. Только чуть кивнул, и молочный ручеёк мифрила на мгновение дрогнул в такт его движению.

Кельрак покинул мастерскую, и тёплый — нет, прохладный, по причуде хозяина — воздух кузни сменился привычной духотой тоннеля. Он шёл по вырубленному в камне ходу, и думал о руках Вузирача. Искорёженные, обожжённые, со сросшимися пальцами — последствия давнего взрыва артефакта, о котором мастер никогда не рассказывал. Любой другой кузнец с такими руками положил бы инструменты и нашёл бы себе иное ремесло. Вузирач приспособил мудры — жесты управления магией — под свои изувеченные суставы, создал собственную систему, в которой ограничение стало методом. Кельрак понимал это лучше, чем кто-либо. Его грубая магия была такой же увечной красотой. Потому что то, что для других было бы катастрофой, он превратил в стиль. Может быть, поэтому он и возвращался к Вузирачу снова и снова — не только за оружием, но и за этим молчаливым пониманием, которое не требовало слов.

И ещё он думал о том, что если через два дня всё пойдёт не так, как задумано, он может не вернуться. Саргх — не прогулка. Претенденты на посох магистра войны уходили на испытание и не возвращались, это было в порядке вещей. Город принимал такие потери со спокойствием, граничащим с равнодушием: если ты не смог — значит, и не был достоин. Подобная жёсткость имела свою логику и свою красоту, холодную, как адамантин. Но Кельрак, при всей своей показной отстранённости, при всём культивируемом годами безразличии, ловил себя на том, что его тревожит не собственная смерть — а то, что Вузирач будет ждать его с заказом, и не дождётся. И что Бинзир, вероятно, пожмёт плечами и скажет: «Ренор всегда был слишком самонадеян.» И что Синаэ…

Впрочем, о Синаэ он старался не думать. Не сейчас.