Глава 12. Переворот

Хронология: день 6 похода. Весть о перевороте.

Беда, если вдуматься, почти никогда не утруждает себя вежливостью. Она не стучит вежливо в дверь, не ждёт, пока ей откроют, не старается явиться к удобному часу и уж тем более не справляется, готовы ли хозяева встретить её достойно. Она просто входит в вашу жизнь, как входит в дом холодный подземный ветер, когда где-то в толще стены открывается новая широкая трещина. На шестой день похода таким ветром для них стал служебный ли'риюс Дальней стражи — не тот камень, что связывал Кельрака с Синаэ и молчал теперь упрямо, словно был не артефактом, а лишь мертвым куском кристалла, но другой, запасной, который Дилаэль обычно держал при себе на тот редкий случай, когда неприятности перестают быть простыми неприятностями и перерастают в беду городского масштаба.

Кельрак проснулся не от звука, а, напротив, от внезапно наступившей тишины. Лагерь, ещё минутой ранее живший обычным для похода шумом — тяжёлым дыханием уставших, скрежетом брони, далёкой перекличкой часовых и тем неразличимым, но всегда ощутимым гулом нежити — замер, будто разом задержал дыхание. И на этом неподвижном фоне голос, искажённый расстоянием, фаэрзресс и самой войной, прозвучал хрипом умирающего города. Слова распадались, как обгоревшая штукатурка под пальцами, и смысл приходилось собирать по кускам, но кусков этих хватало с избытком: ударили в самое сердце че'иль Тагник'зур'с. Ударили точно, подготовленно и, по всей видимости, удар оказался смертельным. Между именем ку'Зауат, треском помех, вестью о нестабильном мифале, горящих башнях и отрывочным сообщением о смерти Яролила вклинилось и ещё одно ощущение: как прежде уже не будет.

Ли'риюс пробился к ним не сразу. Повреждённая сеть пропустила сообщение с запозданием в несколько суток, и в походный лагерь долетели уже не новости о начавшейся беде, а дымящиеся обломки катастрофы, успевшей развернуться без них.

«…ку'Зауат… удар… Совет… башни горят… мифаль нестабилен…» Обрывки. Помехи. Треск. «…Яролил… мёртв… Круг разбит… Деваэрн и ку'Зауат… контроль над…» Тишина. Кристалл мигнул и погас. В тот же миг кристаллическая пластина во внутреннем кармане дёрнулась — коротко, резко, как сердце, пропустившее удар. Кельрак машинально прижал руку к груди. Пластина успокоилась, но ощущение осталось: что-то, очень далёкое и очень внимательное, отметило этот момент. Отметило — и запомнило. Дилаэль ку'Барригим, который не вздрогнул, когда бехиры в Первом горлышке могли легко смять почти все войско, который отдавал приказы голосом целителя посреди грохота и магического пламени — этот самый Дилаэль сидел сейчас с дрожащими пальцами и окаменевшим лицом мертвеца. Потом — медленно, очень медленно — он повернул голову к чародею.

— Яролил.

Яролил ку'Барригим. Илхарн. Учитель. Покровитель. Некромант, который был не совсем жив и не вполне мёртв, который ходил между мирами, как другие ходят между комнатами, который создал шесть мриггов из собственной силы и триста лет направлял военную магию Обители, оставаясь наставником всякого, кто претендовал на девятое кресло Совета. Мёртв. Кельрак закрыл глаза. Внутри что-то оборвалось — не громко, не больно, а тихо, как обрывается струна, натянутая слишком сильно. Яролил не был ему отцом. Не был другом. Он был чем-то большим и одновременно меньшим — осью, вокруг которой вращалась вся его жизнь, весь его путь от безымянного полукровки до мастера, претендующего на посох магистра. Без Яролила не было бы этого Саргха. И девятое кресло переставало быть личным призом — становилось местом, которое никак нельзя было отдавать Куавитре и его ставленникам. Без Яролила… Без Яролила не было бы и причины возвращаться на прежние позиции.

Кельрак закрыл глаза. Память услужливо подбросила картину, нежеланную и неотвратимую, когда он первый раз встретился с учителем. Кельраку было сорок три — мальчишка по меркам илитиири, щенок, дикарь с грубым даром, которого следовало либо приручить, либо умертвить. Яролил выбрал первое. Явился в подвал Фаэр Магтир, где полукровка сидел в цепях — за то, что грубой магией разнёс тренировочную площадку вместе с тремя старшекурсниками — и долго, невыносимо долго смотрел на него одним живым глазом. Второй — мёртвый, затянутый белёсой плёнкой, видящий Тень — оставался неподвижен, но Кельрак чувствовал, что и тот глаз тоже смотрит, только видит иное. «Ты боишься?» — спросил некромант голосом, лишённым интонации, как лишена интонации капель воды в подземной пещере. «Нет», — соврал Кельрак. «Врёшь», — сказал Яролил и впервые за весь визит улыбнулся. Улыбка была страшнее наказания. — «Хорошо. Страх полезен, маленький чародей. Ты пойдёшь со мной». И он пошёл. Не потому что хотел, а потому что альтернативой была смерть, а умирать в сорок три, не увидев ничего, кроме подвала и тренировочной площадки, казалось обидным. Обида — мощный двигатель любой карьеры в Подземье, значительно более надёжный, чем амбиции.

Кабинет Яролила. Кости. Повсюду — кости: на полках, в витринах, в аккуратных стопках на полу, подписанные мелким почерком, рассортированные по эпохам, расам и причинам смерти. Череп дракона на стене — настоящий, не копия, с трещиной от удара, нанесённого тысячи лет назад. Книги. Свитки. Запах — специфический, сухой, мертвенный, но без гнили, без тления. Запах вещей, которые перестали разлагаться давным-давно, задолго до твоего рождения. Запах вечности, если бы вечность умела пахнуть. «Смерть — это стена или дверь?» — спрашивал Яролил, усадив его в кресло, которое было слишком большим для сорокатрёхлетнего полукровки. Тот пожимал плечами. «Стена». «Неправильно. Дверь. Но замок заржавел, и мы, некроманты, — всего лишь мастера, которые постоянно пытаются его открыть». Потеря настоящего учителя — не формального, а того единственного, кто однажды увидел в ученике скрытое, — ощущается именно так. И лучше как можно дольше не узнавать этого чувства.

Теперь Яролил прошёл через собственную дверь. Или его протащили. Кельрак не знал деталей — и это было, пожалуй, хуже всего. Он не знал, как именно умер его учитель. Быстро? Медленно? В бою? От предательского удара в спину? Успел ли тот увидеть врагов своим мёртвым глазом, который видел Тень? Успел ли поднять защиту, или его застали врасплох — что казалось немыслимым, потому что Яролил ку'Барригим не бывал расслабленным с тех пор, как перестал нуждаться во сне? Пустота. Слово, точное, как удар кинжала. То место в груди, где Яролил занимал нишу, теперь зияло, как вырванное сердце — нет, хуже, потому что эту потерю хотя бы можно было увидеть, осознать, принять. Это была ампутация чего-то невидимого, чему нет названия ни в одном языке Хар'Олот: не любви, не привязанности, не благодарности, а чего-то составного, сотканного из всех трёх и ещё из чего-то четвёртого, что понимаешь только когда теряешь. И ещё одна мысль, холодная, как подземная вода: Высший. Барра'Тагник'зур, чья мощь превосходила весь Круг, вместе взятый — где же он? Куавитра не мог не учитывать его. Значит — учёл. Значит, знал что-то, чего не знали остальные. Или Высший — уже и не фактор вовсе. Эта мысль была хуже всех прочих.

Он открыл глаза.

— Куавитра ку'Зауат. Деваэрн.

Дилаэль кивнул. Куавитра ку'Зауат — архимаг, глава Дома Зауат, третьего из Девяти. Амбициозный, расчётливый, достаточно сильный, чтобы претендовать на большее, чем имеет сейчас. Кельрак в очередной раз вспомнил его — высокий, худой илитиири с лицом, похожим на клинок, и глазами цвета старого серебра. На лекции Тазаонара он сидел на одном из верхних балконов, и чародей поймал тогда его взгляд — оценивающий, холодный, с тенью чего-то, что он принял за зависть. Теперь понимал: это была не зависть. Это был расчёт. Куавитра смотрел на него и думал: «Пусть он уйдёт на Саргх. Город останется без его непредсказуемой силы. Идеальный момент». Глупо было прожить всю жизнь в сложном социуме илитиири, быть цринтрин, водить дружбу с Синаэ — и ничего не понимать в политической каше волшебного народа. Среди илитиири подобная недальновидность быстро приводила к закономерному, печальному итогу. Потому он и не был удивлён самим фактом переворота. Его тревожило другое, а именно время.

Куавитра не просто хотел власти — он и так правил городом фактически единолично, имея сильнейшую партию в Круге. Нет. Кельрак знал, чего он хотел: свой Саргх, свой вызов. Шагнуть вверх на ступень. Сравняться с Высшими, получить свою толику истинной, изначальной силы. Чем выше фаэрн забирается, тем выше становятся ступени, и тем труднее перебраться на следующую. Можно было прожить тысячи лет, собрать все знания о магии мира — и так и остаться архимагом. Чтобы стать Высшим, надо совершить нечто большее. Удивить богов. Или даже саму душу мироздания. И что-то подтолкнуло его действовать именно сейчас. Что-то изменилось. И полукровка, привыкший доверять интуиции не меньше, чем сухому расчёту, почему-то подумал, что в этом «что-то» есть знакомый холодный привкус — тот же, что шёл от хаззак-пластины с четырёхзрачковым глазом, найденной у дерро.

— Не связывай это с Саргх напрямую, — возразил Дилаэль. — Он ждал момента давно.

— Скорее тщательно готовил этот момент.

— Многие догадывались, что так будет… И он не просто ждал, — глухо сказал Дилаэль. — Он ударил в ночь, когда тебя уже убрали из че'иль Тагник'зур'с приказом, а Яролила можно было брать первым. Такие совпадения не бывают случайными никогда.

Да. Все знали, что Кельрак уведёт две сотни саргтлин и четыре тысячи драугров из города. Все знали, что Тазаонар будет занят лекцией и исследованиями. Все знали, что Яролил стареет — если это слово применимо к существу, балансирующему между жизнью и смертью — и что его реакция замедлилась. Куавитра планировал переворот давно, а Саргх просто открыл окно для его собственного испытания.

— Что с Тазаонаром?

— Кристалл не дал никакой точной информации по этому поводу. Ли'риюс Синаэ тоже молчит — это может значить что угодно.

— И скорее всего ничего хорошего.

Дилаэль промолчал, что было ответом само по себе.

* * *

Синаэ не плакала. Она сидела у стены, прижав к груди мёртвый ли'риюс, и смотрела в темноту. Её лицо было спокойным — таким спокойным, что Кельрак даже чуть испугался. Он знал это выражение. Видел его однажды, давно, когда ей было ещё совсем мало кругов и когда фаерз'ун'арр показал ей что-то, от чего она на три дня замкнулась в себе, и почти перестала говорить. Тогда у неё было точно такое же лицо — гладкое, безмятежное, как поверхность подземного озера, под которой прячутся чудовища.

— Я знала, — произнесла она, не поворачивая головы. — Не всё. Но знала. Давнее пророчество. Дым. Падающие башни. Отец…

Она замолчала. Кельрак сел рядом, не касаясь. Тишина между ними была не пустой — в ней жили ощущения, которые не нуждались в словесном выражении. Полукровка смотрел на её руки, сжимавшие мёртвый камень, и думал о том, что Синаэ видела гибель города задолго до того, как она случилась. Жила с этим знанием. Носила его, как носят неподъемный груз — не потому, что не можешь снять, а потому что снять — значит перестать быть собой. Фаерз'ун'арр не спрашивал разрешения на видения. Он показывал то, что считал нужным, и тот, кто нёс его дар, мог лишь смотреть, не имея сил повлиять.

— Отец жив. Я бы почувствовала, если бы его убили насовсем. Он жив — просто вне досягаемости.

Кельрак не стал спорить. Дар Синаэ был ненадёжен в деталях, но безошибочен в главном — если она говорила «жив», значит, жив. Пока.

— Яролил… нет. Там пусто. — Она чуть помолчала, прислушиваясь к себе. — Вернее — не чувствую. Просто пустота.

Чародей сжал кулаки. Пустота. Какое правильное слово. Яролил занимал место в его мироздании, как занимает место звезда на небе — незаметно, пока не погаснет. Теперь — пустота. Дыра.

— Ты уже решил.

Он посмотрел на неё. Синаэ впервые за этот разговор повернула голову, и в её ультрамариновых глазах он увидел не слёзы, не страх, а огонь. Тот самый, который горел в ней, когда она была совсем юной и сбежала из города, повинуясь видению, и который едва не убил её тогда.

— Ты уже решил, — повторила она. — Попробуешь и Саргх не упустить, и городу долг вернуть. Ты всегда так делаешь, Кель: берёшь сразу два ножа в одну руку и удивляешься, почему порезался.

* * *

Совет собрался на рассвете — условном, по магическим часам. Дилаэль, Маята, трое джаббук-саролс, Кельрак. Синаэ стояла чуть поодаль, слушала, но молчала: её здесь роль была иной. Дуга сидел на камне позади Маяты, чистил топор и, судя по всему, слушал тоже, хотя на его лице это никак не отражалось. Лагерь разбили в широком гроте с низким потолком, откуда вдоль стены стекала вода — тонкой плёнкой, почти невидимой, но достаточной, чтобы камень под ногами был скользким и холодным. Драугры стояли в тоннеле за гротом — без малого четыре тысячи мёртвых тел, составленных в ровные ряды, безмолвных, неподвижных, с пустыми глазницами, обращёнными в темноту. Саргтлин расположились кольцом вокруг грота, и их тихие голоса, привычно глухие, создавали фон, похожий на шум далёкого прибоя. Кельрак говорил коротко.

— В городе переворот. Коалиция Куавитры ку'Зауат и Дома Деваэрн взяла контроль. Яролил ку'Барригим вероятно мёртв. Статус остальных — неизвестен. Мифаль повреждён.

Тишина легла на грот тяжёлой плитой. Один из джаббук-саролс — пожилой сотник по имени Тиррас, служивший под началом Яролила ещё до рождения Кельрака, сжал кулак так, что побелели костяшки. Но не издал ни звука. Дисциплина илитиири была однозначна в таких вопросах: горюй молча, мсти громко.

Теперь многое вставало на место. Слишком своевременный Саргх, слишком щедрое выделение сил, слишком лёгкое согласие магистрата — всё это внезапно переставало выглядеть милостью Совета. Если Куавитра знал о перевороте заранее, ему было выгодно, чтобы Кельрак и заметная часть живых сил оказались подальше от че'иль Тагник'зур'с именно в эту ночь. И всё же Кельрак всё яснее понимал: Куавитра лишь воспользовался моментом. Сам момент — сбой мифаля, странный ритм фаэрзресс и всплывающие хаззакские следы — был глубже любой городской интриги.

— Варианты. Первый: разворачиваемся всей колонной и идём в город. Теряем Саргх, теряем время, приходим слишком поздно. Второй: додавливаем Отнорок и делаем вид, что мы не в курсе о происходящем в городе. Третий…

Он помолчал.

— Третий: разделяемся. Дилаэль берёт основной корпус и доводит Саргх до конца в Отнорке с моей и дублей помощью. Я же забираю часть живых, часть нежити, Синаэ и Серых Чертей и возвращаюсь в че'иль.

— Мригги всё запишут, свидетели Саргха будут. Я выполню Саргх так, что дерро будут помнить это вечно, и мы с вами попробуем спасти в городе то, что ещё можно спасти.

Он помолчал, давая присутствующим осмыслить варианты развития событий.

— Если я позволю Куавитре спокойно усесться в че'иль Тагник'зур'с, пока мы здесь аккуратно доводим поход до победного момента, то никакое девятое кресло мне будет уже не нужно. А если я сумею вытащить тех, кого ещё можно вытащить, и ударить по нему раньше, чем он успеет назвать свой переворот новым порядком — вот это и будет мой настоящий экзамен.

Разворачивать весь корпус обратно к че'иль Тагник'зур'с означало подарить Куавитре сразу две победы: город без своевременной помощи и Саргх, который потом объявят сорванной выходкой полукровки. Бросить же город ради одного лишь Отнорка было бы такой же ошибкой — только оформленной как послушание. Значит, оставался единственный разумный ход: разделить удар, чтобы у них сохранились и свидетели выполнения поставленной цели, и шанс не отдать че'иль без сопротивления.

Так Саргх, задуманный как испытание силы, окончательно перестал быть красивой лестницей к посоху. Он стал неприятной развилкой судьбы: одна дорога вела к формальной победе, другая — к городу, который ещё мог ненавидеть его живым. Кельрак выбрал обе. Разумеется, именно так обычно и начинаются самые дорогие ошибки.

— Мы в деле.

Все посмотрели на неё. Наёмница стояла, скрестив руки, с тем выражением лица, которое Кельрак уже научился распознавать как «я приняла решение и спорить бесполезно».

— Серые Черти заключили контракт с вами, а не с вашей властью. Значит, если вы идёте в город, мы идём с вами. Наш контракт — с вами лично. Куда вы — туда мы.

И в этом, отметил Кельрак, не было ни пустой болтовни, ни лишней самоуверенности, ни наёмничьей бравады. Маята просто понимала безысходность ситуации: без его карт, его дублей и его права прохода по нижним переходам Черти далеко бы не ушли, а без её людей он терял единственный по-настоящему живой независимый отряд, который уже успел доказать свою ценность.

— В городе скорее всего сейчас настоящая мясорубка.

— Нам за такое и платят, — ответил за неё Дуга, не поднимая головы от топора. — Война — это наша работа.

Дилаэль, до этого молчавший, впервые за всё время совещания позволил себе подобие эмоций — едва заметную, кривую усмешку. Кельрак поймал её и удивился: это была не ирония и не горечь. Это было одобрение. Дилаэль одобрял решение наёмников — их простую, честную прямоту, их привычку называть вещи своими именами. В мире илитиири, где каждое слово — как плетение с двойным дном, эта прямота была как глоток свежего воздуха из трещины, ведущей на поверхность.

— Корпус я удержу, — объявил Дилаэль. — Отнорок мы дожмём вместе с твоими дублями. Но Город — только твоя война.

— И моя тоже, — тихо добавила Синаэ.

Кельрак посмотрел на неё. Она смотрела в ответ, и в её глазах горел всё тот же огонь — спокойный, ровный, непреклонный.

— Синаэ остаётся с Дилаэлем.

— Нет.

— Это приказ.

— А я не твой саргтлин, абби'Кель. Мой отец в городе, и ты прекрасно знаешь, кому из нас двоих сейчас нужнее фаерз'ун'арр.

Он знал. Фаерз'ун'арр в городе, охваченном хаосом — это как глаза, которые видят за углом, за стеной, за горизонтом. Дилаэлю она была не нужна здесь. Он уверенно поведёт армию мёртвых, и ему не нужны советы из будущего. Кельраку — нужны. И Синаэ это знала. Он, помедлив, всё же добавил уже тише:

— Но, если я скажу бежать очень быстро — ты побежишь без всяких вопросов.

— Если скажешь — может быть.

Дуга фыркнул в бороду. Маята позволила себе тень улыбки — первую за сегодня. Даже Тиррас, железный сотник, слегка приподнял уголок рта, хотя это могло всего лишь показаться полукровке.

* * *

Портал он открыл вечером. Арканные порталы требовали стабильности, которой никогда не было ни в зоне фаэрзресс, ни в его душе. Его портал был другой. Грубый, рваный, похожий на рану в ткани реальности — дыра, через которую сочился холодный, пахнущий озоном ветер из пространства между пространствами. Открыть портал на такое расстояние — несколько дней пути, сжатые в один шаг — стоило ему больше, чем он ожидал. Мир вокруг поплыл, знакомо и тошнотворно, и на мгновение ему показалось, что книга во внутреннем кармане обжигает кожу сквозь ткань. Грубая магия обожгла изнутри — привычно, но жёстче, чем обычно. Портал пил его, как колодец утягивает на дно верёвку: метр за метром, виток за витком, и каждый виток — это нить из сердцевины, из того места, где жил его дар. Кельрак почувствовал, как онемели кончики пальцев, как мир утратил глубину — стал плоским, нарисованным, будто кто-то снял один слой реальности, обнажив серый холст. Это пройдёт. Всегда проходило. Но каждый раз возвращение занимало чуть больше времени.

Портал не был дверью. Двери делают мастера, уважающие петли, косяки и право мироздания оставаться цельным. Кельрак же сделал рану-прокол, аккуратную только по меркам мясника, и на несколько ударов сердца заставил пространство поверить, будто бы так и было задумано с момент сотворения.

Серые Черти — восемнадцать бойцов, считая Маяту и Дугу — смотрели на портал с выражениями, колеблющимися от профессионального интереса до суеверного ужаса. Рита, единственный маг среди них, стояла бледная, прижав здоровую руку к груди.

— Это хоть не убьёт нас по дороге?

— Убьёт только если начнёте мешать. Шагайте быстро.

Он шагнул первым. Темнота сомкнулась, как челюсти, и выплюнула его на другом конце — в знакомом, пропитанном магией воздухе окрестностей че'иль Тагник'зур'с. Только воздух теперь пах иначе. Дымом. Горелым камнем. И чем-то ещё — сладковатым, тяжёлым, что он узнал не сразу. Смерть. Воздух пах смертью. За его спиной один за другим вываливались из портала Черти — шатающиеся, бледные, но целые. Последней вышла Синаэ, и портал схлопнулся с тихим хлопком, как закрывающаяся книга. Чародей стоял на краю обрыва и смотрел вниз, на город. Че'иль Тагник'зур'с горел.

* * *