Глава 10. Серые Черти

Хронология: параллельно основной линии. Дни 1–3 похода. Падение «Вирма».

Есть корабли, которые умудряются пережить своих капитанов, и есть капитаны, чьё тело так привыкает к судну, что начинает испытывать боль вместе с кораблем. «Вирм» умирал, и Маята чувствовала это именно так — не умом даже, а телом, тем особым, почти морским чутьём, которое приходит после долгих лет на палубе, когда судно перестаёт быть вещью и становится продолжением собственных костей. Корабль ещё держался в воздухе, ещё упрямо тянул вперёд, но каждая вибрация корпуса, каждый отчаянный рывок рулевого рычага и дрожь питающих кристаллов, каждый скрип в силовом наборе твердили одно и то же с той природной безжалостной ясностью, свойственной только неожиданным катаклизмам — долго так продолжаться не будет.

Кормовой баллон, который в подземных переходах заменял привычный морской парус, был изодран в клочья и бесполезно хлопал на магическом ветру, а кристалл, венчающий рулевой рычаг, мигал красным с той нехорошей настойчивостью, после которой разумные капитаны обычно начинают молиться, а глупцы — орать и пытаться обернуть вспять неумолимую трагедию. Маята, разумеется, принадлежала ко второй породе и никогда особенно этого не стыдилась. Она рявкнула что-то неописуемо нецензурное рулевому дуэргару по кличке Гвоздь так, что тот побледнел до синевы, навалилась на рычаг всем телом и характером и, кажется, одним этим удержала «Вирм» от немедленной гибели об острые скалы.

Внизу под брюхом корабля проносились зубчатые каменные гребни, справа в темноте рвались искры от заклинаний, а позади полыхал преследователь — дерровская баржа, уродливая и косая, державшаяся в воздухе, казалось, не столько магией, сколько тупым упорством своих хозяев. Обстановка, и без того не блестящая, имела неприятную склонность становиться ещё хуже всякий раз, когда Маята успевала подумать, будто хуже уже некуда.

Маята Витретин, капитан «Вирма», командир Серых Чертей — тридцати двух наёмников самых разных кровей, лучших, по их собственному небезосновательному мнению, бойцов южных переходов окрестностей побережья Вильямора, — была полуэльфийкой. В её лице две линии крови не смешались мирно, а упрямо спорили промеж собой: человеческая придавала чертам резкость, скорость и привычку отвечать прежде, чем собеседник договорит, а сероэльфийская — ту особенную прохладу, свойственную эльфам, из-за которой ее часто считали излишне высокомерной. В целом, подобное смешение привело к тому, что Маята казалась неприятным большинству людей эльфов одновременно. Невысокая, жилистая, смуглая, с коротко стриженными чёрными волосами и шрамом поперёк левой скулы, она выглядела лет на тридцать, хотя самой ей шёл уже восьмой десяток — почти детство по меркам народа, среди которого она выросла, но глубокая старость для большинства людей. Подземье, правда, мало интересуется чужими календарями: оно старит не годами, а вехами на пути. Родилась она на поверхности, в прибрежном поселении под властью Датир, росла среди серых эльфов, потом сбежала, прибилась к наёмникам, выжила, поднялась среди наемников и возглавила спустя годы свой отряд. Обычная история для тех, кто живёт быстро и собирается умереть молодым. Маята, впрочем, с последней частью истории решительно не соглашалась, надеясь подольше покоптить подлунный мир.

Серые Черти были её семьёй — не той, что достаётся с кровью и вбивается кулаком старших родственников, а той единственной, которую только можно выбрать самому и потому приходится затем беречь особенно яростно. Тридцать два бойца, среди которых были и люди, и дуэргары, пара орков, что вообще дикость, карлица-алхимик, полуэльфийка-чародейка и ещё несколько существ, чьи родословные разумнее было обсуждать за закрытой дверью трактира, за плотно накрытым столом и при полном кошельке звонких монет. Каждого Маята знала по имени, по привычкам, по тому, как он спит, ест, врёт и держит удар. Знала, кто храпит, кто разговаривает во сне, кто прячет под тюфяком фляжку, а кто делает вид, будто фляжка сама прячется под его тюфяк уже третий месяц подряд. Командовала ими три года — для наёмного отряда короткий вздох, а для Подземья почти целая вечность среди наемников. Из магов за волшебство отвечала Рита, потому что сама Маята вела отряд в бой, потому что свой дар так и не развила настолько, чтобы доверить ему чужие жизни.

Контракт, который привёл их сюда, был простым: доставить груз из порта Кхатт через нижние переходы к выходу на восточное побережье. Шесть дней полёта, стандартный маршрут, привычная тройная ставка за опасность Подземья. Конечно же контрабанда. Только никто не предупредил, что в переходах рыщут корабли высоких эльфов. Никто не упомянул, что дерро перекрыли половину подземных путей баррикадами. И уж точно никто — совсем никто — не сказал, что где-то внизу, в глубинах, которые не обозначены ни на одной карте, идёт война, и фрейтеры эльфов кружат в танцах битвы с многочисленными баржами дерро. Что вынудило высоких сунуться под землю?

Высоких они встретили на третий день пути. Два фрейтера под белыми вымпелами выскочили из-за скального выступа, как хищники из засады. «Вирм» оказался быстрее — развернулся, ушёл в каньон, потерял преследователей на два часа. Потом — бой. Короткий, злой. Стрелы и магия ветра с одной стороны, арбалеты и ругань — с другой. Маята в том бою едва не потеряла корабль и точно потеряла почти весь груз: ящики пришлось выбросить за борт, чтобы облегчить полет и наконец оторваться. Заказчик теперь точно будет в ярости. Если они вообще доберутся до заказчика. Потом были дерро. Они сидели в каждой щели, за каждым поворотом, в каждой пещере, как грибы после дождя. Мелкие, серокожие, с непропорционально большими головами и горящими безумием глазами. По одному — жалкие. По двадцать — неприятные.

А когда их сотня, и у них баржа с баллистами и шаман — это уже проблема совершенно иного масштаба.

— Дуга! На корму, живо! И прихвати топор — с ним ты, по крайней мере, выглядишь убедительнее!

Из трюмного люка, как пробка из бутылки, вылетел здоровенный — нет, огромный — нечеловек. Дуга Дуболом, он же Дуга Безмозглый, он же «а, этот», как называли его в портовых тавернах, был ростом с некрупного холмового огра и шириной с хороший дверной проём. Лысый, бородатый, с руками, похожими на окорока, он держал в правой ладони двуручный топор — в его лапище тот казался игрушечным — а в левой сжимал башенный щит, похожий на замковые врата. Дуга числился дварфом. Да-да, по отцу, по ремесленным привычкам и по редкой способности смотреть на любого кабацкого драчуна так, будто тот нассал ему в пиво. С первого взгляда в это верили не все. Слишком высок для дварфа, говорили одни. Слишком спокоен для дварфа, которому только что сообщили о подобном святотатстве, уточняли другие. И то и другое было несправедливо, потому что рост Дуги достался от матери-великанши, а ум он прятал за невозмутимым выражением лица, будто игрок, который держит козырь в рукаве и не собирается показывать его раньше времени. Двести семьдесят лет жизни, из которых двести — на войне, на корабле или в кабаке, дали ему ту спокойную уверенность, которую молодые принимают за тупость, а умные и опытные опасаются.

В Серых Чертях Дуга служил боцманом и вторым помощником — должности, которые в его исполнении сводились к двум действиям: пугать врагов и воодушевлять команду. Маята наняла его в Кхатте, на том же рынке, где нашла Нинну. Дварф сидел в таверне, пил третью бочку эля и молча наблюдал, как четверо матросов пытаются ограбить пьяного гнома. Когда один из матросов достал нож, Дуга встал. Просто встал — даже не дотянулся до топора. Матросы разбежались так поспешно, будто вспомнили, что дома оставили незапертую дверь. Маята села напротив и сказала: «Мне нужен кто-то, кто умеет вставать также уверенно, как ты». Дуга допил эль, вытер бороду и ответил: «Годится». С тех пор он вставал всякий раз, когда нужно было решить проблему. Спокойно, неторопливо, с топором или кулаками, по возможности, жуя что-нибудь.

— Да, капитан?

— Баллиста сдохла. Мне нужно прихлопнуть шамана раньше, чем он подожжёт нас ещё раз.

— Из баллисты я стреляю плохо.

— Зато заряжаешь быстро! Действуй!

Дуга пожал плечами — жест, от которого казалось, что хрустнули доски палубы — и потопал к корме. Маята проводила его взглядом, прикинула расстояние до преследователя и выругалась длинно, витиевато, и на трёх языках. «Вирм» был быстрым, но раненым. Баржа дерро — медленной, но целой. На открытом пространстве тоннелей они бы оторвались за час. В каньоне, где манёвр ограничен стенами, сталагмитами и потолком, преимущество в скорости таяло. Ещё один огненный дух — и левитационные чары сдохнут окончательно.

— Рита! Щит на корму, если можешь! Рита, щит!

— Не могу, — сквозь зубы ответила Рита, не отвлекаясь. — Фаэрзресс рвёт плетения.

Плетение расползалось. Фаэрзресс — проклятое дыхание глубин, превращающее аккуратную аркану в игру в кости с шулером — здесь была слишком плотной для нормальной магии. Рита, при всём её таланте, не могла удержать кормовой щит. Тот вспыхивал, дрожал и гас, как свеча на сквозняке. Светлые волосы, острые уши, черты мягче, чем у чистокровных эльфов. Она появилась у Серых Чертей два года назад — без денег, без рекомендаций, с обожжёнными руками и взглядом человека, который бежит не от голода и не от долга, а от чего-то, имеющего конкретное имя. Маята не спрашивала. В Подземье вопрос «откуда ты бежишь?» задают только дураки и сборщики долгов, а умные спрашивают другое: «что ты умеешь?» Рита умела достаточно много по меркам обычных волшебников ее возраста. Она могла одинаково ловко плести арканы четвёртого круга одной рукой, читать на дюжине языков, варить противоядия из грибов и — что важнее всего — не умирать там, где более благоразумные существа давно бы сочли смерть достойным выходом из безвыходной ситуации.

Баллиста на корме загрохотала — Дуга, видимо, разобрался с механизмом. Болт — здоровенная стальная дура длиной в два локтя — ушёл в сторону баржи и пропал в темноте. Промах.

— Левее, Дуга!

— Я заряжаю, Маята. Целиться — твоя работа.

Второй болт ударил в борт баржи, пробив доску и застряв. Третий — попал в шамана. Вернее, попал в духа огня, которого шаман как раз готовил к броску. Дух, пронзённый стальным болтом, вспыхнул неконтролируемо, опалив яркой вспышкой и шамана, и нос баржи. Дерро завизжали — высокий, пронзительный визг, от которого заложило уши.

— Есть!

Но было поздно. Последний огненный дух, уже выпущенный, влетел в левый борт «Вирма» как раз в том месте, где мерцала вязь левитационных рун. Маята почувствовала момент смерти — не своей, а корабля. Короткая дрожь, потом крен, потом — тишина. Руны погасли. Левая сторона «Вирма» провалилась, и корабль, накренившись на полкорпуса, начал падать.

— Все держитесь! — успела крикнуть Маята, вцепившись в мачту.

Удар. Скрежет дерева о камень, треск ломающихся шпангоутов, звон разбивающихся кристаллов. «Вирм» влетел в дно каньона под углом, пропахал борозду в чёрном песке, подпрыгнул, перевернулся, протащился ещё пару десятков ярдов и замер, задрав разбитый киль к потолку пещеры. Тишина. Потом — стоны, кашель, ругань. Маята разжала пальцы, которыми вцепилась в обломок мачты, и обнаружила, что висит вниз головой, запутавшись ногой в такелаже. Внизу — чёрный песок и грибной свет. Крови нет. Кости целы, кажется. Голова гудит, но это нормально.

— Перекличка! — прохрипела она. — Все живые — голос!

Голоса. Один, три, семь, двенадцать… Из тридцати двух Чертей откликнулись девятнадцать. Остальные — мертвы, без сознания или завалены обломками. Дуга, разумеется, откликнулся первым — он стоял посреди обломков абсолютно целый, всё ещё с топором, хотя лепёшку потерял. Маята высвободила ногу, спрыгнула на песок и тут же скривилась — вывихнутое плечо отозвалось болью, от которой потемнело в глазах. Она сжала зубы и огляделась, считая потери. Карл, один из старших Чертей, лежал на спине, глядя в потолок мёртвыми глазами. Рядом — Стёпка, молодой, из последнего набора, с лицом, которое даже родная мать не узнала бы. Дальше — Джо, Гарт, ещё кто-то под обломками, кого невозможно было опознать до тех пор, пока не начнут разбирать обломки. Тринадцать убитых или умирающих из тридцати двух. Меньше чем за час — от полного отряда до огрызка. Она не позволила себе думать об этом прямо сейчас. Потом. Всё потом. Сейчас надо выжить.

Подземье пахло иначе, чем поверхность. Маята провела три года под землёй в постоянных заказах, но всё ещё не привыкла. Наверху — ветер, соль, дождь, конский пот, дым костров и звезды. Внизу — сырой камень, плесень, грибная пыль, и бесконечный камень. И что-то ещё, неуловимое, на самой границе обоняния — то ли электричество, то ли озон, то ли просто запах самой тьмы. Фаэрзресс, объясняла Рита. Подземное излучение, которое пропитывает всё — камень, воздух, воду, живых и мёртвых. «Ты дышишь магией, Маята. Каждый вдох — крупица силы. Большинство людей этого не чувствуют.»

— Баржа?

— Полыхает, — ответил Гвоздь откуда-то из-за обломков. — И снижается.

Тоже падают, сволочи. Маята огляделась. Каньон здесь был шире — дно уходило в обе стороны тоннелями, потолок поднимался локтей на полтораста. «Вирм» лежал на боку, как выброшенная на берег рыба, и из его нутра сочился дым. Баржа дерро, чадя и скрипя, снижалась в полулиге позади — шаман был мёртв, но рулевой всё ещё держал курс. Они сядут через несколько минут. А потом точно будет бой в тоннелях.

— Рита, раненые. Дуга, оборона. Гвоздь, вытащи всех из-под корпуса. У нас не больше получаса!

Она не паниковала. Паника — это та роскошь, которую нормальный капитан позволить себе не может.

* * *

Бой в тоннелях был коротким и грязным, как потасовка в портовом кабаке. Дерро оказалось меньше, чем она боялась — около трёх десятков, половина из которых была ранена при падении баржи. Серые Черти, даже потрёпанные крушением, были профессионалами — каждый стоил пятерых мутантов в рукопашной, а Дуга сам по себе шел по разряду целого отряда. Он работал топором в тоннеле, как мясник в лавке: спокойно, размеренно, с выверенной точностью, казалось, что несовместимой с его размерами. Дерро, привыкшие к рабам и караванщикам, не знали, что делать с двух-с-половиной-метровым великаном, который не боялся ни арбалетов, ни копий, ни палиц. Поначалу Маята командовала из второй линии, расставляя бойцов по отсечным позициям, но тоннельный бой не слишком уважает красивые и стройные схемы. Через несколько минут она уже помогала удержать первый ряд там, где его чуть не прорвали. Узкий проход — четыре шага в ширину и низкий потолок — играли на руку Чертям. Дерро не могли использовать численное преимущество, наваливаясь постепенно, и каждый раз натыкались на стену из стали и ярости, оставляя на песке и камнях раненных и убитых.

Гвоздь, несмотря на рассечённую бровь, дрался молча и методично, как и положено дуэргару. Короткий топор в правой, обломанный щит в левой. Рита возвышалась за спинами на груде обломков, сплетая всё, что могла: простейшие вспышки света, ослеплявшие дерро в самые неудачные для них моменты, и лёгкие заморозки, превращавшие каменный пол в каток под ногами наиболее шустрых и наглых. Фаэрзресс мешал, но не полностью — мелкие трюки и простейшие арканы проходили там, где сложные рассыпались безвредными искрами и вспышками. Дерро дрались яростно, но бестолково. У них не было строя, не было тактики — только визг, ярость и тупое упорство. Шаман оказался единственным сильным бойцом, а также командиром, и он сгорел вместе со своим духом. Остальные — пехота, привыкшая к караванным набегам, а не к настоящему бою с профессионалами.

Теперь Маята работала двумя клинками — коротким мечом в правой, кинжалом в левой. Без всякой пустой красоты, если под красотой понимать лишние движения. Ни криков, ни лихорадки, ни показухи. По меркам людей — взрослая давно, по меркам эльфов — почти девчонка, но с оружием в руках она прожила уже почти три десятка лет. Каждое движение было экономным, точным, выученным телом настолько давно, что почти не отвлекало разум.

Шаг, уклон, удар. Шаг, уклон, удар. Дерро были невысокими, и она била сверху вниз, в горизонт, превращая их рост в слабость. Один мутант попытался достать её арбалетом почти в упор — болт звякнул о зачарованный нагрудник и ушёл в стену. Маята ответила кинжалом в горло, не прерывая движения. Впрочем, и Черти платили свою цену. Тоннельный бой — не поле, где можно отступить и перестроиться. Здесь, в каменной кишке четыре шага шириной, каждая ошибка стоит жизни. Два оставшихся орка — Горрук и его брат — удерживали левый фланг до конца схватки, пока Нинна броском своей склянки не отрезала группу мутантов от основных сил. Это решило исход боя. К концу первого часа выматывающего сражения дерро были разбиты. Тринадцать убитых Чертей из тридцати двух, четверо тяжелораненых, Рита с обожжённой рукой, Гвоздь с рассечённой бровью. Маята отделалась синяками и вывихнутым плечом, которое Дуга вправил одним движением, заставив её на мгновение поверить в существование всех богов сразу.

Ещё один Чёрт, пропоротый копьём уже в самом конце схватки, умер после боя, пока Нинна и Рита делили между ранеными последние готовые повязки и зелья. Так из девятнадцати, поднявшихся после крушения, к утру осталось восемнадцать.

Проблема была не в дерро. С дерро Черти справились. Проблема была в мёртвом «Вирме», в пустеющих запасах, в раненых, которым нужны были перевязки и тепло, и в том, что до поверхности теперь лежали дни пути по каменным переходам, где любой поворот мог оказаться последним. И ещё — в находках с баржи. Среди ржавого оружия, вонючей еды и грубых амулетов обнаружились вещи, которым там было совершенно не место: тонкие кристаллические пластины с глазом о четырёх зрачках, три пустых хитона из блестящей ткани и карта на куске кожи, ведущая не к порту и не к караванной стоянке, а вниз, к крупной отметке в глубинах. Маята не читала дерровских каракулей, зато Рита читала. Полуэльфийка разложила трофеи на парусине и перебирала их здоровой рукой, пока обожжённая висела на повязке. Маята видела, как меняется её лицо — от профессионального любопытства к озадаченности, а затем к той скупой тревоге, которую Рита обычно прятала от окружающих.

— Кристаллические пластины не походи на изделия дерро, — определила Рита, поднимая одну к свету. Грибное свечение прошло сквозь тонкий камень, высветив узор изнутри. — Слишком тонкая работа. Слишком точная гравировка. Это либо дроу, либо…

Она замолчала, прокручивая в руках пластину.

— Нет. Не дроу. Символика совершенно другая. Глаз с четырьмя зрачками… Мне кажется, я видела такое в одном из старых трактатов. Это связано с чем-то… ментальным.

Псионические силы. Столкнуться с псионикой хоть раз — уже редкое невезение. Магию можно увидеть, почувствовать, заблокировать щитом. Псионика — это когда щит бесполезен, потому что удар идёт не снаружи, а изнутри, из той части сознания, о существовании которой ты можешь и вовсе обычно не знать.

— И что это значит по-человечески?

— Что у дерро завелись покровители с мозгами. И эти мозги точно не принадлежат мутантам.

Рита положила пластину и взяла один из хитонов. Ткань была странной — тонкая, почти невесомая, но жёсткая, как лист пергамента. Не шёлк, не паутина, не кожа. Что-то, чему у Риты не было названия, а это само по себе было тревожным — полуэльфийка знала названия для большинства вещей, существующих в Подземье и за его пределами в этой части мира.

— Хитоны пусты, — констатировала Рита. — Но след живых на них ещё держится.

След. Рита поморщилась так, будто ей на язык положили полынный мякиш. Тот, кто носил хитон, оставил на ткани не следы магии, а отпечаток разума — мощного, холодного, выстроенного с такой нечеловеческой аккуратностью, что от неё хотелось отдёрнуть руку. Не дерро. Не дроу. Не человек. Что-то, для чего тело было скорее одеждой, чем домом.

— Определишь точнее?

— Не хочу касаться этой штуки второй раз. Мне и этого показалось больше, чем достаточно.

— Приберов Отнорок, — прочитала полуэльфийка, водя пальцем здоровой руки по линиям карты. — Какой-то важный узел. Пещеры, шахты, крепость.

Она нахмурилась.

— Здесь пометка. «Голова». Или «головной». Не могу прочитать точнее, потому что написано на странном диалекте дерро.

— Голова чего?

— Понятия не имею.

Маята забрала карту, свернула и спрятала за пазуху. Полезная вещь — даже если не понимаешь, что на ней написано, она показывает направления и расстояния. А это, в их ситуации, было весьма немаловажно.

— Итак? — спросил Дуга, усевшись на один из корабельных обломков, и продолжая чистить топор.

Маята примерно оценила получившийся расклад. Восемнадцать живых, если считать раненых. Еда — на седьмицу-полторы, если растянуть трофейные запасы. С водой проблем нет — в Подземье почти повсеместно доступен грибной конденсат или другие источники воды, и Гвоздь хорошо умеет их находить. Корабль же оказался серьезно поврежден, но все же пригоден к ремонту при наличии необходимых запасных частей и ингредиентов. Нужен не столько сложный, сколько муторный ремонт и повторное зачарование. Ближайший порт, где можно найти нужных мастеров — десять дней пешком, через территорию, кишащую дерро. Найденная карта показывает маршрут к крупному поселению дерро, но идти к цитадели врага с восемнадцатью бойцами было бы особенно изощренной формой безумия.

— Вариант первый, идём наверх. Нас ожидает примерно десять дней в пути, если удача будет на нашей стороне и не подсунет по пути какое-нибудь особенно липкое и вонючее дерьмо. Двадцать — если наше невезение продолжится и дальше.

— Второй?

— Второй — идём по тоннелям к ближайшему порту, обходя загодя места, куда вела карта. Нам совершенно точно не надо в Отнорок. У меня нет ни малейшего желания узнавать, что у них за «голова». Боюсь, любопытство нас быстро сведёт в общую могилу.

— Второй короче, и даже проще, как кажется.

Маята посмотрела на него. Двести семьдесят лет, подумала она. За двести семьдесят лет можно научиться многому: бить топором, варить пиво, считать карты, освоить множество профессий и навыков. Можно даже научиться мудрости. Но Дуга, видимо, потратил все двести семьдесят на то, чтобы научиться быть абсолютно, непоколебимо спокойным в любой ситуации. И это, пожалуй, было в нём особенно примечательным. Когда рядом есть кто-то непоколебимо уверенный в успехе, самой тоже становилось легче.

— Значит, второй.

Рита подняла голову от раненого, которому перевязывала бедро.

— Значит, вы оба выбираете, каким способом нам сдохнуть? — спросила Рита, почти не меняя интонации. — Один путь длиннее и впроголодь, второй короче и пахнет хаззак. Прекрасный выбор, капитан.

— Нет. Умирать не планирую, — парировала Маята. — Десять дней без еды, без корабля, по территории, где нас могут перехватить в любой момент. Или путь вдвое длиннее — без разведанных ходов, с тупиками, где можно подыхать не героически, а долго и глупо.

— С тем же итогом.

— Рита. Ты видела пластины. Видела хитоны. Скажи мне честно: мы идём к беде или к чему-то хуже?

— Подозреваю. Но знать наверняка мне бы не хотелось.

— А мне хотелось бы. Потому что вести людей вслепую я не стану.

Рита молчала долго. Потом всё же заговорила — тихо, почти на выдохе, словно сама не желала выпускать эти слова наружу:

— В глубинах есть существа древнее большинства подземных народов. Их называют по-разному. Пожиратели разумов. Иллитиды. Хаззак — так говорят дроу. Они не колдуют в привычном смысле. Они пользуются чужими разумами и телами, как руками. Сажают в голову зерно и выращивают из разумного послушного раба. Кристаллы с глазом — похоже это их метки. Хитоны — вероятно, их отличительная одежда.

— Значит, теперь они с дерро заодно?

— Не заодно. Скорее они нашли себе очередное рабское войско. Дерро для них — просто скот, которому дали копья для борьбы с аборигенами.

Маята помолчала. Потом кивнула.

— Вариант два, — повторила она. — Идем с широко открытыми глазами и полным вниманием.

* * *

Они разбили лагерь в боковой каверне, выставив дозор. Раненые спали. Дуга жевал что-то из трофейных запасов, стоически игнорируя вкус. Рита чинила обожжённую руку компрессом из каких-то грибов, которые Гвоздь нашёл на стене. Маята сидела у входа, привалившись к камню, и смотрела в темноту тоннеля. Тишина Подземья отличалась от тишины на поверхности. На поверхности тишина — это отсутствие звуков. Здесь ее почти не было, потому что постоянно ощущалось присутствие чего-то другого. Дыхание камня. Шорох грибов, растущих так медленно, что ухо ловит лишь тень движения. Капли воды, просачивающиеся сквозь породу с терпением, которому позавидовали бы боги. И что-то ещё — давление, не физическое, а… иное. Фаэрзресс, сказала бы Рита. Излучение глубин, магическое дыхание самой земли. Маята не была магом. Она была капитаном, солдатом, авантюристкой. Но даже она чувствовала это — лёгкий зуд на границе сознания, как будто кто-то смотрит из-за стены. Подземье наблюдало за ними своими бесчисленными невидимыми глазами, и Маята не могла отделаться от ощущения, что оно решает — отпустить их с миром или раздавить.

Грибной свет мерцал — голубоватый, зеленоватый, с редкими вспышками оранжевого. Рита объясняла, что некоторые грибы реагируют на фаэрзресс, вспыхивая ярче, когда излучение усиливается. Другие — наоборот, тускнеют, впитывая энергию. По ним, говорила полуэльфийка, можно читать Подземье, как моряк читает небо. Вот только Маята не умела читать грибы. Она умела читать людей. А грибы — это не люди. Хотя иногда, в самые тёмные часы, ей казалось, что и они на неё смотрят. И тогда она услышала. Ощущение. Словно кто-то провёл ледяным пальцем по внутренней стороне черепа, от затылка к переносице. Короткое, точное, невозможное прикосновение. Она вздрогнула и схватилась за нож — инстинкт, бесполезный против того, что нельзя было увидеть или проткнуть острием. «Ещё одна», — сказало нечто внутри её головы, и в не-словах было нечто похожее на удовлетворение. — «Эта — ярче». Прикосновение исчезло, как исчезает сон при пробуждении. Маята сидела неподвижно, стиснув нож, и дышала — медленно, ровно, как учил её первый наставник, когда она была ещё глупой девчонкой, не знавшей, что в мире есть места, где солнце не восходит никогда и куда точно не стоит совать свой нос.

Она не заорала. Не вскочила. Не разбудила лагерь. Маята, едва разменявшая восьмой десяток, ветеран дюжины кампаний, женщина, которая видела, как люди умирают от магии, от стали, от яда, от отчаяния — просто сидела и дышала. Потому что она не знала, что это было. Но знала, что оно было настоящим, что ей отнюдь не померещилось. И ещё она знала — с той же ледяной, нечеловеческой ясностью, которая не была её собственной — что Оно ждёт. Ждёт где-то там, куда ведёт карта. Там, в глубинах, где чёрный песок излучает свет, а грибы растут высотой с башню. Что-то древнее и холодное, что-то с четырьмя зрачками, которое смотрит сквозь камень и время, и которое впервые за очень долгий срок нашло кого-то, достойного непонятного внимания.

Карлица-алхимик Нинна сидела рядом с ранеными и молча смешивала что-то в походной ступке. Три года назад Маята подобрала её на рынке в Кхатте — голодную, грязную, с синяком под глазом и сумкой, набитой ингредиентами, которые стоили больше, чем весь рыночный квартал. «Я делаю бомбы», — заявила Нинна тогда, и Маята наняла её незамедлительно, прямо на месте. За три года Нинна не сделала ни одной бомбы. Зато она делала мази от ожогов, противоядия, болеутоляющие настойки и — раз в месяц — ту самую грибную настойку, от которой Дуга становился почти разговорчивым. Маленькая, молчаливая, незаменимая. Оставшиеся Черти — пятнадцать боеспособных, если не считать раненых, — спали вповалку, прижавшись друг к другу. В Подземье было холодно. Всегда холодно, если ты не рядом с вулканом или кузнечной пещерой. Камень тянет тепло из тела, как пиявка тянет кровь — медленно, неумолимо. Маята видела людей, замёрзших насмерть в пещерах, где температура не опускалась ниже нуля. Подземье убивает не только монстрами или оружием недругов, оно убивает и отравляет само по себе. Восемнадцать жизней. Её ответственность. Её семья.

Она не знала, что ждёт впереди. Зато знала, что назад пути нет. «Вирм» мёртв, поверхность далеко, карта ведёт вглубь — значит, они пойдут по карте, стараясь держаться в стороне от самой жирной беды и всё равно неизбежно приближаясь к ней, потому что другого пути сейчас не было. А то, что лезло в её голову холодными пальцами… что ж. Маята прожила достаточно, чтобы усвоить простую подземную истину: самые опасные вещи здесь не рычат и не кусаются. Самые опасные шепчут у тебя за спиной во тьме, ожидая удобный момент. И она — впервые за три года, впервые за всю свою короткую, жёсткую, обожжённую жизнь — не знала, что делать. Нет. Знала. Делать то же, что всегда: встать, идти, вести тех, кто доверился. А если впереди окажется тот, чей холодный голос и глаз с четырьмя зрачками заглядывали ей в череп, она встретит его лицом к лицу — с ножом в руке и бранью на трёх языках. Маята поправила нож на поясе и пошла сменить Гвоздя на дозоре. Кто-то должен смотреть в темноту, пока остальные спят. Этому она, если честно, и училась всю жизнь.

* * *