Зал увидел.

Двести человек, повернувшихся на крик Леры, увидели одно и то же: безродного стипендиата, которого никто всерьёз не замечал весь семестр, — стоящего у балконной двери, белого, с фиолетовыми молниями, ползущими из-под воротника к подбородку, по запястьям, по тыльной стороне ладоней. Свет рунных светильников делал цвет неестественным, ядовитым, чужим.

Тишина. Та особая тишина, которая бывает за секунду до того, как двести человек одновременно вдохнут.

Потом — вдохнули. И зашумели.

— Что это с ним?

— Фиолетовый? Это что вообще за…

— Аномальная стихия, я слышал, у него с самого…

— Это запрещённое. Я видел в учебнике. Это…

Кирилл слышал голоса как сквозь толщу воды. Ядро рвалось из-под контроля — семнадцать лет дисциплины, три слоя воли, и яд растворял их, как кислота растворяет сталь, медленно, неотвратимо. Седьмой канал распахнулся, и через него хлестало — не наружу, внутрь, пожирая, выворачивая.

Слеза Полыни. Тело помнило её из прошлой жизни. Не убивает сразу. Убивает контроль. Заставляет Ядро гореть, пока носитель не сорвётся — или не сгорит изнутри, как мать Леры, прозрачными руками.

Только Кирилл сгорал не льдом. Фиолетовым.

Ноги подломились. Лера держала, но Лера — не Столп, она не могла удержать падающего на одной воле. Кирилл оседал на пол, и фиолетовый расползался, и где-то на краю гаснущего сознания он отметил, холодно, профессионально, последней работающей частью разума:

Меня раскрыли. Полностью. При всех. Это и был план. Никита предупреждал. Отравить, чтобы сорвать Ядро, чтобы фиолетовый прорвал наружу при свидетелях, чтобы взяли — законно, под предлогом аномалии.

Сработало.

— РАЗОЙДИТЕСЬ! — Голос Данилы. Волк прорвался сквозь толпу, расталкивая людей плечами, как ледокол колет лёд. Жар от его Ядра ударил волной, и любопытные отшатнулись. — Назад! Все назад! Дайте целителю пройти!

Марго была уже рядом. Возникла из ниоткуда — тихая, незаметная, она умела двигаться сквозь толпу так, что её не видели, пока она не оказывалась вплотную. Опустилась на колени рядом с Кириллом. Руки — на его грудь, на горло, золотисто-лавандовый свет потёк с ладоней.

— Слеза Полыни, — сказала она. Не вопрос — диагноз. Каштановые глаза сузились, золотые крапинки вспыхнули. — Алхимический. Чёрный синтез. Он не убивает Ядро, он его расшатывает. — Она работала быстро, руки летали над телом Кирилла, нащупывая каналы, перекрывая, гася. — Кто-то очень хорошо знал, что делает. Это не «отравить насмерть». Это «вскрыть». Заставить показать то, что прячешь.

— Можешь остановить? — Лера, с другой стороны, всё ещё держала локоть.

— Яд — да. Фиолетовый — нет. Не здесь, не сейчас, не при двухстах свидетелях. — Марго стиснула зубы. — Слишком поздно гасить незаметно. Они уже увидели. — Она подняла голову, обвела взглядом зал, толпу, лица. И повысила голос — резко, командно, совсем не похоже на тихую девочку-целительницу: — Это токсическая реакция! Аллергический ответ нестабильного Ядра на алхимический токсин! Хроматическая деформация — побочный эффект отравления! Я целитель рода Златовых, я знаю, что говорю!

Зал заколебался. «Токсическая реакция» звучало успокаивающе, по-медицински, не страшно. Половина поверила. Половина — нет.

И в эту половину входили двое в гражданском у служебного выхода.

Кирилл, проваливаясь в темноту, увидел, как один из них достал телефон. Спокойно. Без спешки. Набрал номер. Поднёс к уху.

Докладывает. Прямо сейчас. Рысину. Или выше.

Сработало.

Корнеев пробивался сквозь толпу с дальней стороны — медленно, потому что вокруг директора Северова сразу образовалась воронка внимания, и Корнеев двигался против течения. Его лицо — кора и шрамы — было нечитаемо, но Кирилл, гаснущий, успел поймать его взгляд. И в этом взгляде было то, чего Кирилл не видел у куратора никогда: не спокойствие мастера, не отстранённость судьи.

Страх.

Корнеев понял всё мгновенно. Понял, что прикрытие рухнуло. Что «поздний скачок», «нестабильная Искра», вся аккуратная легенда, которую они строили месяцами, — разлетелась за тридцать секунд от одного бокала. Нет. От одного куска хлеба.

Хлеб.

Кирилл цеплялся за эту мысль, проваливаясь. Я съел хлеб. Лёха протянул. Лёха всегда протягивает. Единственное, чему я позволил доверять не глядя.

Лёха.

Нет. Не думать. Не сейчас. Нет доказательств. Может, хлеб был чист, а яд — в воздухе, на руке Леры, на бокале, которого он не пил, на чём угодно. Чернов травит изобретательно. Не обязательно через Лёху.

Но мысль уже легла. Кирпич в стену. И стена называлась: доверять нельзя никому.

Толпа гудела. Марго работала. Лера держала. Данила стоял стеной. Фиолетовый медленно — миллиметр за болезненным миллиметром — отступал под золотым светом, но Ядро ещё горело, ещё рвалось, и сознание уходило.

Последнее, что увидел Кирилл, — не Марго, не Леру, не Данилу.

В дверях зала, у главного входа, стоял человек в капюшоне. Никита. Появился из ниоткуда — фазовый сдвиг, сквозь стену, сквозь толпу. Он смотрел на брата, лежащего на полу в фиолетовых молниях, и на его лице не было страха. Не было даже привычной насмешки.

Была ярость.

Чистая, белая, страшная. Ярость человека, которого предупреждали, которого не послушали, и который теперь смотрел, как сбывается худшее. Ярость старшего брата, опоздавшего на полшага.

Никита поднял руку. Тронул запястье. И на его коже — открыто, не скрывая, у всех на виду, — вспыхнул фиолетовый. Яркий. Зеркальный к фиолетовому Кирилла.

Резонанс.

Через весь зал — двадцать метров, больше предела, но яд расшатал каналы, и резонанс пробил дистанцию — Ядро Кирилла откликнулось на Ядро брата. Вспышка. Боль. Свет — фиолетовый, на двоих, на двух концах зала, как два полюса одной молнии.

Кто-то закричал.

И темнота наконец сомкнулась.

Последняя мысль — не страх, не боль. Холодная, ясная, профессиональная, как всё, чем он жил две жизни:

Теперь знают все. И теперь — началось по-настоящему.

Чернота.

— …пульс семьдесят, падает. Каналы перегружены. Седьмой — на пределе, я держу, но он сопротивляется даже без сознания, тело само не хочет открываться. Хорошая дисциплина. Даже в отключке — дисциплина…

Голос Марго. Издалека. Сквозь воду.

— …сколько он продержится?

Корнеев.

— …не знаю. Яд я вытяну за сутки. Фиолетовый — дольше. Он набрал слоёв за один вечер больше, чем за весь семестр. Стресс, резонанс, яд — всё разом. Я работаю на пределе. Если кто-то войдёт сюда с проверкой в ближайшие три дня — я не смогу спрятать. Ничего не смогу спрятать.

Пауза.

— Никто не войдёт. — Голос Корнеева. Низкий, плотный, как сам Корнеев. — Я ставлю контур. Личный. Через него пройдут четверо. Ты, я, Волков, Ледовская. Больше — никто. Ни комендант, ни директор, ни Канцелярия. Никто.

— А пятый?

Тишина.

— Какой пятый? — спросил Корнеев.

— Тот, что приходит через окно. — Голос Марго — ровный, без удивления. — Я видела его прошлой ночью. Сидел у кровати. Лицо — как у Кирилла, только старше и со шрамом. Я не задавала вопросов. Но он приходит. И контур его не остановит — он проходит сквозь стены.

Долгая пауза.

— Пусть приходит, — сказал Корнеев наконец. Тяжело. — Если он то, что я думаю, — контур ему всё равно не помеха. А если он враг — он бы уже убил Кирилла во сне.

— Он не враг, — сказала Марго. — Я читала его Ядро, когда он сидел рядом. Та же стихия, что у Кирилла. Та же кровь. — Пауза. — Завтра будет результат полного анализа. Материнская линия. Я почти закончила. И, Корнеев… — голос дрогнул, впервые, — вам это не понравится.

Темнота. Голоса утонули.

И Кирилл Громов провалился глубже, чем сон, — туда, где не было ни фиолетового, ни яда, ни масок. Туда, где впервые за обе жизни ему не снился огонь.

Снился — снег. Тихий, белый, бесконечный. И две фигуры на крыше, в трёх метрах друг от друга. Брат и брат. Слишком близко, чтобы не сгореть. Слишком далеко, чтобы согреться.