Финал назначили на четыре. К трём арена была забита так, что коменданту пришлось закрыть двери и развернуть опоздавших.

Кирилл пришёл к двум — за два часа, как приходил на каждый бой в прошлой жизни, даже когда бой был не его. Сел в той же нише у выхода, в тени бетонного выступа, откуда видна вся площадка и половина трибун. Привычка. Знать выходы. Считать людей. Видеть, кто смотрит и на кого.

Сегодня смотрели все. И не только курсанты.

В третьем ряду сверху, отдельно от потока, сидели четверо в гражданском. Те самые — слишком ровные позы, слишком спокойные руки. Канцелярия. Рысин уехал, «удовлетворённый, но не убеждённый», но Канцелярия не уезжает целиком. Канцелярия оставляет глаза.

Чуть ниже — Игорь Волков. Столп. Один, без свиты, в тёмном штатском, без знаков рода. Будто пришёл инкогнито. Но Ядро не спрячешь под пиджаком — оно фонило жаром на весь сектор, и соседи по трибуне, сами того не понимая, отодвинулись от него на полметра.

Отец пришёл смотреть, как сын дерётся за корону турнира. Кирилл подумал: знает ли Данила, что отец здесь? И тут же ответил себе — знает. Конечно знает. Поэтому и не спал.

Артём Чернов нашёл его за двадцать минут до боя.

Кирилл услышал шаги раньше, чем увидел тень, — мягкие, выверенные, шаги человека, которого учили двигаться бесшумно. Теневики Черновых. Артём вылетел из турнира во втором раунде — крепкий боец, но без той одержимости, что вела Данилу, и без расчёта, что вёл Леру. Вылетел, но не уехал. Сидел на трибунах. Смотрел.

— Безродный. — Артём прислонился к бетонному выступу рядом, скрестил руки. Аккуратный, ухоженный, с фамильной чернотой Канцелярии в каждом жесте. — Сидишь в тени. Логично. Проигравшим — тень.

— Чего тебе, Чернов?

— Поговорить. — Артём смотрел на пустую арену. — О твоём четвертьфинале. С Каменевым.

Кирилл не пошевелился. Внутри — щёлкнуло, холодно, как затвор.

Вот оно. Он видел перенаправление. Он сидел на скамье и видел, как я поймал каменный блок голой рукой и бросил обратно.

— Что с моим четвертьфиналом?

— Каменев бил тебя в грудь. — Артём говорил медленно, наслаждаясь. — Каменный блок. Двадцать с лишним килограммов, скорость приличная. Такой удар ломает рёбра — он и сломал, я видел, как ты осел. А потом ты сделал кое-что интересное. Ты поймал второй блок. Рукой. И вернул его Каменеву. — Пауза. — Знаешь, что в этом интересного, безродный? Пламя так не умеет. Пламя горит, давит, толкает. Но перенаправить чужую кинетику, поймать массу в движении и развернуть вектор — это контроль уровня Бури. Минимум. А ты — стипендиат со «слабой Искрой», которую тебе великодушно дотянули до Пламени в медкарте.

— Мне повезло.

— Тебе постоянно везёт. — Артём наконец повернул голову. Тёмные глаза, чернота рода. — Везёт со стихией, которую никто не может классифицировать. Везёт с куратором, который тебя прикрывает. Везёт с фиолетовой реакцией, которую целительница Златова почему-то лечит каждое утро. О, ты думал, я не знаю про утренние процедуры? Я Чернов. Я знаю, кто куда ходит и в котором часу.

Кирилл молчал. Каждое слово ложилось, как кирпич в стену, которую Артём строил уже месяцы. Стена называлась: с безродным что-то не так. И стена росла.

— Мой отец, — сказал Артём, — любит загадки. Особенно — про людей, которые прячутся. Он говорит: люди прячутся, когда им есть что скрывать. И ещё он говорит: самые опасные тайны — те, которые кто-то двадцать лет старательно зарывает. — Артём оттолкнулся от выступа. — Я ему расскажу про твой четвертьфинал. Просто как наблюдение. Сын — отцу. А что он с этим сделает — уже не моё дело.

Он пошёл прочь. У поворота обернулся.

— Кстати. Поздравляю с поражением Волкову. Красиво поддался. Не я один заметил.

И ушёл.

Кирилл сидел в тени. Рёбра ныли. В голове складывалась арифметика — холодная, безжалостная, та, которой он жил две жизни.

Артём доложит отцу. Князь Чернов — Столп, глава Канцелярии, человек, который двадцать лет ищет выживших Громовых. Он сложит: аномальная стихия, контроль уровня Бури, фиолетовая реакция, куратор-прикрытие. Сложит — и не пришлёт инспектора. Придёт сам.

Сколько у меня времени? Неделя? Дни?

«Торопись», — написал Никита. Знал. Конечно знал.

Гонг.

Кирилл оторвался от мыслей. Финал начался, и арена забыла обо всём, кроме двух фигур на бетоне.

Огонь против льда. Волков против Ледовской.

Они стояли в десяти шагах друг от друга — рыжее пламя и бело-синий холод, жар и стужа, две стихии, которые не могли существовать рядом, не пожирая одна другую. Воздух между ними дрожал: с одной стороны плыл от тепла, с другой — стекленел от мороза. Граница проходила ровно посередине арены, как линия фронта.

Данила пошёл первым. Конечно первым. Волк не ждёт, а сегодня волк дрался на глазах у вожака стаи.

Стена огня. Вал. Кирилл уже видел её сегодня — на себе. Но Лера была не он. Лера не уходила вбок.

Лера подняла руку, и перед ней встало «Зеркало». Лёд, гладкий, в человеческий рост. Огненный вал ударил в него — и зеркало вернуло жар обратно. Стена огня покатилась к Даниле, к её создателю, удвоенная, отражённая.

Зал ахнул.

Данила прыгнул сквозь собственное пламя — сквозь свой же огонь, который не мог обжечь хозяина, — и оказался вплотную к зеркалу. Кулак в огненной перчатке врезался в лёд. Трещина. Вторая. «Волчья Пасть» — сжатый огненный зверь — рванулась в зеркало, и оно лопнуло, разлетелось ледяной крошкой, осыпало бетон сверкающей пылью.

Но Леры за зеркалом уже не было.

Она ушла вбок — пока Данила крошил лёд, она скользнула по своей же ледяной корке, как по катку, бесшумно, и оказалась у него за спиной. Иглы. Веер. В упор.

Данила развернулся — поздно. Три иглы вошли в плечо, не глубоко, но достаточно, чтобы рука на миг онемела. Он зарычал, ответил вспышкой — огненный взрыв на месте, во все стороны, не целясь. Грубо. Отчаянно.

Лера отскочила. Иней нарастал вокруг неё кольцами — она не тратила энергию на атаку, она владела пространством. Лёд под ногами Данилы, лёд на стенах, холод, сковывающий движения. Она вела бой к своему — к контролю, к расчёту, к медленному удушению огня морозом.

Четыре минуты. Зал не дышал.

И на четвёртой минуте Данила сделал то же, что делал всегда, когда расчёт загонял его в угол: пошёл напролом.

Он вложил всё. Весь жар, всё Ядро, всю злость на отца, который смотрел сверху немигающим взглядом. Огонь вокруг Данилы взревел, поднялся столбом, растопил лёд под ногами, испарил иней, превратил арену в баню. «Волчья Пасть» — но не одна. Три. Четыре. Стая огненных зверей рванулась на Леру со всех сторон.

Лера не успевала отразить всё. Зеркало — одно. Зверей — четыре.

Она выбрала. Хладнокровно, в долю секунды — то, чему Ледовских учат с детства. Отразила два самых опасных — те, что шли в голову и в грудь. Два других приняла на себя.

Огонь сбил её с ног, протащил по бетону, опалил левый бок мундира. Но она уже бросала контратаку — лёжа, с земли, вытянув руку: не иглы, не зеркало, а копьё. Сплошной ледяной шип, толщиной в руку, выросший из пола прямо под ногами Данилы.

Данила, добивавший её сверху огнём, не увидел копья снизу. Шип ударил вверх, в грудь — и в последний миг изогнулся, расщепился, обхватил его правую руку до плеча коконом льда. Не пробил. Сковал.

Данила взмахнул левой — огненная вспышка, последняя, в упор.

Лера откатилась.

Вспышка прошла над ней, опалив волосы.

И оба замерли. Данила — с рукой, закованной в лёд до плеча, не способный больше атаковать справа. Лера — на полу, обожжённая, с инеем, тающим в её волосах. Ни один не мог нанести добивающий удар. Ни один не сдавался.

Гонг.

— Время, — голос Дронова. — Пять минут. Бой окончен по лимиту. Решение — за судейской коллегией.

Совещались недолго. Кирилл видел, как Корнеев что-то сказал — коротко, два слова. Дронов кивнул.

— Победа присуждается Ледовской Лере. По контролю поля и техническому преимуществу. Волков провёл бой с большей силой, но Ледовская — с большим расчётом. На арене расчёт бьёт силу.

Зал взорвался.

Данила стоял, тяжело дыша, рука всё ещё во льду, который медленно стекал водой по красно-чёрному мундиру. Лицо — каменное. Он повернулся туда, наверх, в третий ряд, где сидел отец.

Игорь Волков встал. Не зааплодировал. Не нахмурился. Просто — встал, посмотрел на сына сверху, секунду, две, — и пошёл к выходу. Через весь сектор, мимо людей, которые расступались перед Столпом, не оборачиваясь.

Данила смотрел ему вслед.

Он проиграл, — подумал Кирилл из тени. — Не Лере. Отцу. Снова. Как проигрывал всю жизнь.

Лера поднялась с пола — медленно, держась за обожжённый бок. Подошла к Даниле. Протянула руку.

Данила смотрел на неё. На лёд, тающий на его собственной руке. На девушку, которая его победила.

Потом — пожал. Крепко.

— Хороший бой, Волков, — сказала Лера. Тихо, без маски, на одно мгновение — почти тепло. — Ты меня чуть не убил.

— А ты меня заморозила, как рыбу в проруби, — буркнул Данила. И — неожиданно — усмехнулся. Криво, через силу, но усмехнулся. — Реванш на следующем турнире.

— Договорились.

Зал скандировал её имя. Ледовская. Чемпионка Зимнего Турнира первого курса. Где-то в задних рядах четверо в гражданском что-то записывали в планшеты. Канцелярия фиксировала всё. Кто силён. Кто слаб. Кто — аномален.

Кирилл нашёл Никиту после.

Не искал — знал, где. На крыше южного корпуса, на бортике, ноги свисают над пятью этажами пустоты. Снег шёл реже, чем вчера, — крупные хлопья, медленные, кружащие.

Кирилл сел рядом. Не вплотную — в трёх метрах. Резонанс. Двенадцать метров — предел, пять — опасно, три — глупо. Но он сел, потому что устал считать метры с собственным братом.

— Красивый финал, — сказал Никита, не оборачиваясь. — Девочка-лёд хороша. Холодная голова, горячая воля. Редкое сочетание. — Пауза. — Но не тот бой, который я хотел увидеть.

— Я знаю, какой ты хотел.

— Знаешь. — Никита повернул голову. Шрам от виска к уху белел в сумерках. — Ты и я. На арене. Открыто. Два Громова, резонанс, фиолетовый на глазах у трёхсот. Я хотел проверить, готов ли ты к этому. Готов ли перестать быть тенью самого себя.

— И что увидел?

— Что не готов. — Никита смотрел в снег. — Ты проиграл Волкову нарочно — чтобы не выйти в финал, чтобы не встретить меня. Ты прячешься, младший. Прятался семнадцать лет в этом теле и будешь прятаться дальше, пока кто-нибудь не сорвёт с тебя маску силой. А когда сорвут — а сорвут обязательно, — ты не будешь готов. И тогда фиолетовый увидят не триста человек на безопасной арене. Его увидят те, кто двадцать лет ждал случая.

Кирилл молчал. Снег ложился на плечи, на волосы.

— Я прячусь, потому что иначе — смерть, — сказал он наконец. — Не игра. Не урок. Лаборатория, вскрытие, конец. Ты сам написал: «торопись». Я и тороплюсь — по-своему. Тихо. Кривой дорогой. Потому что прямая дорога к силе один раз уже привела меня к клинку в спину.

Никита посмотрел на него странно.

— Клинок в спину, — повторил он. — Откуда у семнадцатилетнего сироты такая фраза?

Кирилл понял, что сказал лишнее. Маска дрогнула. Он закрыл её обратно.

— Из книг, — сказал он ровно.

— Из книг. — Никита не поверил. Но и не стал давить. Встал, отряхнул снег. — Ладно, младший. Прячься. Пока можешь. Но запомни две вещи. — Он поднял палец. — Первая: среди тех, кому ты доверяешь, есть человек, который сливает тебя Рысину. Я перехватил факт передачи — не содержание, не имя. Но факт есть. Кто-то из твоих четверых работает на Канцелярию.

— А вторая?

Никита поднял второй палец. И впервые за весь разговор в его голосе мелькнуло что-то, кроме льда и насмешки. Тревога.

— Вторая. Тебя отравят. Скоро. Я не знаю когда и чем, но я знаю — это уже решено. Не Рысиным. Выше. И отравят не чтобы убить — чтобы заставить твоё Ядро сорваться. Чтобы фиолетовый прорвал наружу, при свидетелях, без шанса скрыть. Тогда тебя возьмут — законно, при всех, под предлогом «аномалии». — Никита натянул капюшон. — Не пей ничего, что наливают другие. Не ешь ничего, что приготовили не на твоих глазах. Слышишь?

— Слышу.

— Не слышишь. — Никита шагнул к краю крыши, к пустоте. — Ты слишком привык доверять девочке-льду и волчонку. А доверие — это и есть тот бокал, в который льют яд.

Он шагнул в тень за трубой. Контуры размылись, истончились, как дым.

И — пустота. Снег. Бортик. Никого.

Кирилл остался один на крыше.

В кармане завибрировал телефон. Лёха.

«Финал — ОГОНЬ!!! Лера заморозила Волкову руку как мороженое!!! Ты видел копьё снизу??? Я считал — она держала температуру минус сорок при том, что Волков жарил под двести!!! Это физически невозможно, Кирилл, физически!!! Завтра банкет, пойдём вместе? Я никогда не был на банкете. У меня даже мундира приличного нет.»

Кирилл смотрел на сообщение.

Лёха. Лопоухий. Чайник, который искрит проводкой, а не Ядром. Двоюродный брат Димка, четырнадцать лет, смотрит в стену. Род Щёлковых, должный Черновым по гроб.

Кто-то из твоих четверых работает на Канцелярию.

Лера. Данила. Марго. Лёха.

Кирилл закрыл глаза.

Не сейчас. Не на крыше, не в снегу, не на голых подозрениях. Сначала — банкет. Потом — проверка. Канарейки. Четыре куска лжи, по одному на каждого. И тот, чей кусок всплывёт у Рысина, — крот.

Но не сегодня.

Он написал Лёхе:

«Пойдём. Мундир найдём. Не пей и не ешь там ничего, пока я не скажу.»

Отправил.

И спустился с крыши — в коридор, в тепло, в гул Академии, которая праздновала чемпионку и не знала, что завтра, на банкете, под музыку и тосты, кто-то нальёт в чей-то бокал «Слезу Полыни».