В своей речи «О социалистическом строительстве и южнокорейской революции в Корейской Народно-Демократической Республике», произнесенной 1 апреля 1965 года, Ким Ир Сен изложил основные постулаты чучхе, в число которых входили политическая и экономическая независимость и самодостаточность в обороне. Если в 1950-е годы, когда Север получал помощь от Советского Союза, Китая и стран социалистического блока, чучхе была не более чем идеалом, то в 1960-е годы она стала полноценной революционной идеологией, заложенной в основу глобальных устремлений Севера и его дипломатических отношений со странами третьего мира. Через два месяца после речи Ким Ир Сена о чучхе, 22 июня 1965 года, Южная Корея подписала Базовый договор об отношениях между Японией и Кореей, восстановив дипломатические отношения со своими бывшими колонизаторами, и получила от Японии в общей сложности 800 миллионов долларов, из них 300 миллионов долларов — гранты, 200 миллионов долларов — японские государственные займы (и то и другое указано в соглашении об урегулировании претензий) и еще 300 миллионов долларов — частные коммерческие займы. Окончательная сумма была определена в секретном соглашении между директором КЦРУ Ким Чон Пхилем (правой рукой президента Пак Чон Хи) и министром иностранных дел Японии Масаёси Охира в 1962 году. Оба они впоследствии стали премьер-министрами. Японцы также поделились с Южной Кореей технологиями и деловым опытом, что способствовало включению страны в экономические зоны Японии. Столь различные подходы к экономике поставили две Кореи на совершенно разные постколониальные пути развития в эпоху глобализации, когда на мировых рынках наблюдался бурный рост торговли. В то время как Южная Корея сделала ставку на развитие мировой экономики и получение компенсации от Америки за участие во Вьетнамской войне, Северная Корея предпочла опираться исключительно на собственные силы даже при оказании помощи странам третьего мира, что имело серьезные последствия для ее будущего.

После четырнадцати лет напряженных переговоров и интенсивного давления на обе страны со стороны Соединенных Штатов, Базовый договор об отношениях между Японией и Кореей документально закрепил, что правительство Южной Кореи является единственным законным правительством на полуострове. Он также восстановил нормальные дипломатические и экономические отношения двух стран, предоставив щедрый пакет грантов и кредитов в обмен на обещание, что Южная Корея откажется от требования компенсации за колонизацию Кореи Японией в период с 1910 по 1945 год. Пять дополнительных двусторонних соглашений касались сотрудничества в конкретных областях: рыболовство, статус корейцев, проживающих в Японии, имущественные претензии и экономическое сотрудничество, культурные вопросы и механизм разрешения споров. Посол США в Японии Эдвин Райшауэр опубликовал заявление, в котором приветствовал продвижение к нормализации отношений. Однако его одобрение не развеяло опасений корейцев по поводу того, что Япония снова будет доминировать в их стране, не говоря уже о глубоко укоренившемся гневе, который возник задолго до подписания договора. Студенты устраивали демонстрации, выступая против второго вторжения Японии, а лидеры оппозиции акцентировали внимание на том, что вопрос о суверенитете Токто (Такэсима)⁵¹ так и не был решен в ходе обсуждений. Более того, жертвы колониального правления — женщины для утешения, подневольные работники на Сахалине, родственники корейских призывников, погибших во время атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки — так и не получили от Японии официальных извинений, которых давно требовали. Японское правительство предложило выплатить компенсацию отдельным пострадавшим, но южнокорейское правительство настаивало на получении полного объема причитающихся жертвам грантов, которые, вопреки обещаниям, так и не были выплачены.

Пак Чон Хи, планировавший использовать новые ресурсы для конкуренции с Японией, понял, что существует еще один прибыльный источник доходов для Южной Кореи — война во Вьетнаме. Когда Соединенным Штатам не удалось убедить своих европейских союзников принять участие в непопулярной войне, администрация Линдона Джонсона обратилась к зависимым развивающимся странам с просьбой предоставить войска. Пак Чон Хи с готовностью поддержал развернутую США в 1964 году кампанию «Больше флагов», рассчитывая направить полученные кредиты, субсидии и технологии на стимулирование экономического роста Южной Кореи и создание собственного военно-промышленного комплекса. Пак уделил первостепенное внимание голосованию по вопросу об отправке войск во Вьетнам, которое состоялось за день до того, как Национальное собрание утвердило Базовый договор об отношениях между Японией и Южной Кореей, заглушив голоса тех, кто выступал против того, чтобы правительство жертвовало жизнями молодых корейцев ради экономической выгоды. Для Соединенных Штатов привлечение сил свободного мира к холодной войне против коммунизма стало дополнительной «пропагандистской подпиткой».

Главный документ, так называемый меморандум Брауна от 4 марта 1966 года, определял отношения quid pro quo («услуга за услугу») между США и Кореей в сфере экономических и военных обязательств. Пак шокировал посла США в Корее Уинтропа Брауна, предъявив весьма дорогостоящий список требований, включающий оплату модернизации корейского военно-промышленного комплекса (т. е. самолетов) и покрытие расходов на развертывание войск, в том числе затрат на снаряжение и жалование корейских солдат, служащих во Вьетнаме (значительно превышающее их жалование на родине). В целом, меморандум предусматривал выделение Корее не менее одного миллиарда долларов США (более 3,5 % ВНП Юга) за период с 1965 по 1970 гг., что представляло собой обратную тенденцию по сравнению с явным сокращением объема американской помощи в первые годы президентства Пак Чон Хи. Несмотря на удручающие показатели в области соблюдения прав человека при режиме Пака, Соединенные Штаты признали Южную Корею своим важнейшим союзником во Вьетнаме и подписали административное Соглашение о статусе американских войск в Корее (англ. Status of forces agreement, SOFA) в августе 1965 года.

Война во Вьетнаме стала золотой жилой для корейских предприятий (особенно строительных компаний), которые получали контракты для поддержки военных действий США. Соединенные Штаты пообещали закупать в Корее как можно больше, не рассматривая более выгодные предложения из других источников, и предложили найти новые рынки для корейского экспорта. Около 100 000 корейских гражданских лиц устроились на работу во Вьетнаме, оказывая американцам различные услуги. С октября 1965 года по март 1973 года более 300 000 южнокорейских солдат приняли участие во вьетнамском конфликте в качестве наемников. Во Вьетнаме воевали несколько лучших корейских дивизий (дивизии «Белая лошадь» и «Тигр», а также элитный корпус морской пехоты «Голубой дракон»). Солдат привлекало высокое жалование.

Как и ожидал Пак Чон Хи, экономический рост Кореи резко ускорился благодаря неожиданному притоку денег от непопулярной войны, развязанной США. К 1970 году доходы от войны превратили Корею из страны, занимавшейся исключительно импортом, в государство, экспорт которого с 1960 года увеличился примерно в двадцать шесть раз. Хотя Южная Корея обогнала Северную по объему экспорта, ей пришлось дорого заплатить за свое участие в смертоносной войне, разрушившей жизни многих людей. За девять лет войны погибло более пяти тысяч корейских солдат, около десяти тысяч были ранены и пострадали от действия сорока миллионов литров высокотоксичного дефолианта «Агент Оранж», которые американские военные распылили над Южным Вьетнамом. Южная Корея также стала объектом международной критики за совершение ужасных военных преступлений. Как американские, так и корейские солдаты совершали зверства в отношении мирного населения, устраивая кровавые расправы, которые не получили столь широкой огласки, как бойня в общине Милай в марте 1968 года⁵², ставшая одним из самых трагических эпизодов Вьетнамской войны. Один подобный инцидент произошел в Ха Май, небольшом прибрежном поселке провинции Куангyам в центральной части Вьетнама, где корейские войска убили около 135 женщин, детей и стариков, свалили их трупы в братскую могилу, а затем выжгли все напалмовыми бомбами, чтобы скрыть следы своих преступлений. Корейские солдаты также оставили после себя бесчисленное множество Лай Дайхан — детей, рожденных вьетнамскими женщинами, которых изнасиловали южнокорейские военнослужащие. В последние годы Южная Корея стремится искупить вину за убийство более девяти тысяч вьетнамских гражданских лиц во время войны. В 2018 году Народный трибунал по военным преступлениям, совершенным южнокорейскими войсками во время войны во Вьетнаме, организованный по инициативе корейских общественных групп, сосредоточился на расследовании двух самых печально известных массовых убийств — в деревнях Фонг Нхи и Фонг Нхат, а также в Ха Май, о котором говорилось выше. Во время трибунала двое выживших свидетелей резни дали свидетельские показания. Целью процесса была подача иска против корейского правительства, чтобы добиться официальных извинений и выплаты компенсации жертвам. Первый гражданский трибунал разбередил еще свежие раны и потребовал от режима Пак Чон Хи отчитаться за его решение поддержать военные действия американцев во Вьетнаме.

Северная Корея тем временем оказывалась во все большей изоляции от остального мира по мере того, как отношения с традиционными союзниками, такими как Советский Союз и Китай, начали ухудшаться. Критика Никитой Хрущевым культа личности Сталина и его стремление наладить отношения с Западом угрожали Ким Ир Сену, который продолжал строить свой режим по сталинскому образцу. Север решил сосредоточиться на достижении символических побед, которые могли бы повысить престиж страны на мировой арене, начиная с победы на зимних Олимпийских играх 1964 года в Инсбруке (Австрия), куда КНДР впервые отправила тринадцать своих спортсменов. Хан Пхиль Хва (1942 г. р.) стала первой корейской медалисткой зимних Олимпийских игр, застав мир конькобежного спорта врасплох. Будучи ростом 170 см и относительно неизвестной фигурой в женском конькобежном спорте в 1964 году, Хан составила серьезную конкуренцию советской конькобежке Лидии Скобликовой (защищавшей свой чемпионский титул), завоевав серебряную медаль.

Два года спустя произошло одно из крупнейших потрясений в истории Чемпионата мира по футболу: никому не известная команда из Северной Кореи (ставка на победу которой составляла 1 к 1 000) обыграла итальянскую команду «Azzurri», одного из фаворитов Чемпионата мира 1966 года, проходившего на стадионе «Эйрсом Парк», победив со счетом 1:0, когда Пак Ду Ик неожиданно забил гол. Это был первый случай, когда страна, не входившая в состав Европы или Америки, вышла во второй раунд турнира. КНДР радовалась победе над своими идеологическими противниками в холодной войне. Выйдя в четвертьфинал, северокорейская команда привлекла огромное количество болельщиков на свою тренировочную базу в Мидлсбро, собрав вместе совершенно непохожих людей. Португальская команда, фаворит турнира с одним из величайших нападающих мира Эйсебио да Силва Феррейра, положила конец триумфальному продвижению Северной Кореи, разгромив могучих воинов Чхоллима со счетом 5:3, однако корейская команда показала себя очень достойно и поначалу даже вела в счете 3:0. Футбольные комментаторы и болельщики были под большим впечатлением от атакующего стиля команды, ее отработанной техники и манеры игры, которые, по гордому заявлению Севера, являлись частью упомянутого ранее Духа Чхоллима, символа революционного духа Северной Кореи. Путь к четвертьфиналу был сложным, но не шел ни в какое сравнение с отборочным туром. Решение ФИФА об изоляции ЮАР от мирового сообщества в спорте из-за режима апартеида привело к тому, что все пятнадцать стран континента, имевшие право на участие в турнире, в знак протеста отказались приезжать, оставив Австралию, Северную и Южную Корею играть круговой турнир в Японии. По иронии судьбы, когда ФИФА перенесла турнир в Камбоджу, южнокорейцы отказались от участия по политическим причинам, в результате чего северокорейцы сыграли только две игры, победив Австралию. Несмотря на все трудности, команде разрешили тренироваться на химическом заводе ICI в Мидлсборо, где в то время работало более тридцати тысяч человек. Хотя поначалу толпа зевак наблюдала за тренировками команды из чистого любопытства, ее победа над итальянцами снискала искреннее восхищение жителей города упорством и скоростью воинов Чхоллима. Дэниел Гордон и Ник Гордон запечатлели этот несгибаемый дух в своем документальном фильме «Игра их жизни» (The Game of Their Lives, 2002).

Однако Север быстро понял, что спортивные лавры не позволят ему полноценно конкурировать с Югом, принимающим активное участие в геополитике. Интенсивная милитаризация КНДР стала прямым ответом на нормализацию отношений Южной Кореи с Японией и ее вступление во Вьетнамскую войну. В 1965 году Ким Ир Сен заверил Демократическую Республику Вьетнам (ДРВ), что готов прислать материальную помощь и даже добровольцев для участия в военных действиях. В следующем году вьетнамская делегация во главе с Ле Тхань Нги прибыла в Пхеньян, чтобы договориться о поставках строительных материалов, стрелкового оружия, боеприпасов, продовольствия и одежды. Затем Север провел переговоры с Китаем по поводу содействия при транспортировке этой помощи. Также Ким Ир Сен встретился с Леонидом Брежневым, который доложил Политбюро в 1966 году, что Северная Корея отвергла китайскую клевету о том, что СССР направил недостаточное количество помощи Вьетнаму, и потребовал усилить защиту ДРВ от бомбардировок. Брежнев заметил, что Ким рассматривал все события во Вьетнаме с точки зрения безопасности КНДР из-за империалистической агрессии Америки в Азии, а также ее поддержки революционных движений на Юге. Ощущая, что в отношениях Китая и СССР наметился раскол, КНДР осмотрительно держала обе страны на расстоянии вытянутой руки, сохраняя воинственную позицию в отношении США. Ким Ир Сен увидел возможность вести опосредованную войну против Юга во Вьетнаме, посылая пилотов своих ВВС для участия в воздушных боях и распространяя пропаганду на корейском языке, чтобы ослабить моральный дух южнокорейских солдат. Ближе к дому Ким всячески поощрял провокации у границы демилитаризованной зоны, чтобы выразить решительное несогласие с участием Юга во Вьетнамской войне.

В 1968 году произошли два самых серьезных инцидента на Корейском полуострове со времен окончания Корейской войны. Хотя с 1967 года стычки у 38-й параллели являлись обычным делом, ни одна из них не была более дерзкой, чем попытка северокорейских диверсантов убить президента Южной Кореи Пак Чон Хи. 21 января 1968 года группа из тридцати диверсантов, переодетых в форму южнокорейских солдат и гражданских лиц, проникла в Голубой дом. Они были перехвачены южнокорейской полицией всего в ста метрах от резиденции Пак Чон Хи. Это тщательно отобранное подразделение спецназа готовилось к покушению на протяжении двух лет, а последние пятнадцать дней отрабатывало каждый шаг в полномасштабном макете Голубого дома. Бойцы «Отряда 124» прошли интенсивную подготовку по тактике проникновения и отхода. Ким Ир Сен посчитал, что американские вооруженные силы будут слишком заняты Вьетнамом, чтобы предпринять ответные действия. Когда южнокорейские войска прибыли на место заговора, завязалась перестрелка, в результате которой погибли десятки южнокорейских солдат и гражданских лиц, а также трое американских военнослужащих. Под перекрестный огонь попал и школьный автобус. Двадцать девять северокорейских спецназовцев покончили с собой или были убиты, в живых остались только двое. Одному из них удалось сбежать и вернуться в КНДР, где он позже стал генералом. Другого южане взяли живым. Ким Син Чо (Kim Sinjo, 1942 г. р.) после года допросов получил помилование, поскольку ни в кого не стрелял. Переродившись, сначала как гражданин Южной Кореи, а затем как пресвитерианский священник, Ким стал примером раскаявшегося коммуниста, который мог бы быть реабилитирован при благоприятном стечении обстоятельств. Несколько десятилетий спустя президент Ли Мён Бак назначил его консультантом по правам человека в правящей Партии великой страны. Покушение на убийство усилило тревогу относительно безопасности и послужило предлогом для жестокого подавления продемократического движения. В результате были задействованы резервные воинские подразделения, введена военная подготовка в школах, чтобы подготовить молодежь к защите родины, а также создан «Отряд 684», специальное боевое подразделение, подготовленное для инфильтрации в Северную Корею⁵³.

Почувствовав уверенность в собственных силах, КНДР решилась на еще одну миссию. Всего через два дня после неудавшегося рейда на Голубой дом, 23 января 1968 года, северокорейский патруль задержал разведывательное судно ВМС США «Пуэбло», задачей которого было слежение за советскими подводными лодками. Северокорейский флот сопроводил судно в порт Вонсан, откуда весь экипаж (82 человека) со связанными руками и завязанными глазами доставили в Пхеньян. В то время как во Вьетнаме, в двух тысячах миль к югу, Тетское наступление⁵⁴ было в самом разгаре, президент Линдон Джонсон приказал не принимать силовых ответных мер, отдав предпочтение ведению тайных переговоров об освобождении экипажа. Северокорейские власти под угрозой пыток заставили капитана и членов экипажа признать свою вину, принести извинения, а также изучать пропагандистские материалы в лагере для военнопленных в Пхеньяне. В августе северокорейцы устроили пресс-конференцию, на которой заключенные благодарили своих поработителей за гуманное обращение, однако членам экипажа хитростью удалось дополнить свои заявления сарказмом и намеками на истинное положение дел. Некоторые пленники даже демонстрировали средний палец, когда их фотографировали, утверждая, что это гавайский знак удачи. 23 декабря 1968 года, через одиннадцать месяцев после захвата «Пуэбло», американские переговорщики достигли соглашения со своими северокорейскими коллегами. Соединенные Штаты извинились за вторжение корабля на территорию КНДР и пообещали не совершать подобного впредь. Север освободил восемьдесят два члена экипажа на «Мосту невозврата»⁵⁵ в Пханмунджом и передал их Южной Корее. Сегодня корабль «Пуэбло», который до сих пор не выведен из эксплуатации и остается единственным захваченным военно-морским судном США, по-прежнему гордо стоит на приколе на реке Тэдонган в Пхеньяне в качестве туристической достопримечательности.

Нагнетая паранойю по поводу диверсионной деятельности Севера, режим Пак Чон Хи активизировал поиск сторонников коммунистов, нацелившись на антиправительственных диссидентов и общественные движения. 24 августа 1968 года КЦРУ заявило о нейтрализации шпионской ячейки, обвинив Ким Чон Тхэ (англ. Kim Jongtae), Ким Чил Рака (Kim Jilrak), главного редактора газеты «Чхонмэк» и племянника Ким Чон Тхэ, а также нескольких студентов университета в создании подпольной Революционной партии объединения и получении денег с Севера для финансирования публикации коммунистической пропаганды с целью свержения режима Пак Чон Хи и формирования коммунистического правительства. Шансов на справедливый суд у них практически не было, адвокаты жаловались, что их часто не допускали к клиентам, из-за чего организовать защиту должным образом не удавалось. Верховный суд обвинил пятерых членов этой организации (включая Ким Чон Тхэ и Ким Чил Рака) в шпионаже и приговорил их к высшей мере наказания. Студентам также грозили суровые приговоры за шпионаж и нарушение антикоммунистического закона. Этот судебный процесс недвусмысленно предупреждал, что режим Пак Чон Хи будет еще усерднее более бдительным, чем американцы, при искоренении вычищать коммунистических лазутчиков из политической среды.

Одержимость южан коммунистической пропагандой обеспокоила и США после того, как за период с 1962 по 1965 год четверо американских солдат перешли на сторону Северной Кореи: Джеймс Дреснок (21 год), Чарльз Роберт Дженкинс (24 года), Ларри Аллен Абшир (19 лет) и Джерри Уэйн Пэрриш (19 лет). Мотивы двух последних неизвестны, поскольку они скончались от болезни, не успев рассказать свои истории, но Дреснок, уроженец Вирджинии, винил в своем решении бежать через минное поле в Северную Корею трудное детство, неудачный брак и страх перед предстоящим военным трибуналом. Дженкинс в интервью журналу New Yorker в 2008 году утверждал, что принял это необдуманное решение после десяти бутылок пива, однако в своих мемуарах «Коммунист Поневоле» (англ. The Reluctant Communist, 2008) он также признал, что другим его мотивом было нежелание отправляться воевать во Вьетнам.

Жизнь в КНДР оказалась сложнее, чем предполагали беглецы. Они стали преподавателями английского языка, переводчиками и даже кинозвездами, игравшими американских злодеев в пропагандистских фильмах наподобие «Невоспетых героев» (англ. Unsung Heroes, 1978), благодаря чему внешний мир узнавал о том, что они все еще живы. Хотя КНДР старалась создать видимость того, что американские перебежчики всем довольны и живут вместе в идиллических условиях, на самом деле за ними постоянно следили и принуждали читать и даже заучивать наизусть отрывки из произведений Ким Ир Сена. Власти устраивали для них браки с иностранками, которые либо были похищены, либо приехали в страну добровольно. Дженкинс, к примеру, женился на Хитоми Сога, японке на двадцать лет его младше, которую похитили в 1978 году и заставили обучать японскому языку и обычаям северокорейских шпионов. В 2004 году Дженкинс переехал со своими дочерьми и супругой (которая была репатриирована в 2002 году) на остров Садо⁵⁶, после того как им позволили покинуть Северную Корею. Документальный фильм «Переступить черту» (англ. Crossing the Line, 2006) рассказывает историю их жизни и включает интервью с Дресноком, который в то время все еще жил в Пхеньяне со своей семьей и отвергал идею отъезда (добровольно или по принуждению).

Север быстро понял, что если четверо белых американских солдат добровольно решили отказаться от своего гражданства и дезертировать в КНДР, то перетянуть на свою сторону обиженные расовые меньшинства США не составит труда. Считавшаяся ФБР одной из самых больших угроз для США партия самообороны «Черные пантеры», основанная в 1966 году Бобби Силом и Хьюи Ньютоном, представляла собой мощный инструмент сопротивления сегрегации и расовому угнетению. Подобно Че Геваре, которого очень вдохновил визит в Пхеньян в 1960 году, один из основателей «Черных пантер» Элдридж Кливер рассматривал Северную Корею как реальную альтернативу Китаю или Советскому Союзу. Из личных записей Кливера следует, что, по его мнению, именно нации Ким Ир Сена впервые удалось поставить американских империалистов на колени. Заинтересовавшись идеологией чучхе, Элридж Кливер дважды посетил Пхеньян в 1969 и 1970 годах. Столицу КНДР он называл «земным раем», а Север — авангардом международного коммунистического движения за защиту прав угнетенных масс всего мира. Однако публичную поддержку Северной Кореи Кливером нельзя назвать ни слепой, ни наивной, это была осознанная форма протеста против политики американского правительства. КНДР, со своей стороны, уважала «Черных пантер» за осознание того, что ее оппонент, Южная Корея, не более чем марионетка в руках США, и считала эту леворадикальную организацию важным звеном мировой борьбы против американского империализма.

Взаимодействие Северной Кореи с «Черными пантерами» стало примером ее стремления расширить свое глобальное влияние в 1960-х годах. КНДР спонсировала полностраничную рекламу в газетах Guardian, New York Times и Washington Post для пропаганды идеологии Ким Ир Сена чучхе. Хотя критики и считали эти усилия Севера пустой тратой денег, Северная Корея не только добилась успеха в работе с радикальными группами в Америке, но и установила полноценные дипломатические отношения с более чем двадцатью странами, большинство из которых были новыми независимыми государствами Африки и Ближнего Востока. В дальнейшем Север поставил перед собой более амбициозную цель — активно принимать участие в дипломатической деятельности стран третьего мира. После создания Движения неприсоединения⁵⁷ в Белграде в 1961 году (во главе с лидерами Юго-Восточной Азии, Египта, Индии, Ганы и Индонезии) КНДР решила, что настал наиболее благоприятный момент для решения корейского вопроса, который ежегодно обсуждался на Генеральной Ассамблее ООН. Сформировав блок избирателей, симпатизирующих Северу, Ким полагал, что сможет заручиться поддержкой для воссоединения Кореи и окончательного вывода войск ООН с Корейского полуострова. Это была настоящая шахматная партия: налаживание дипломатических отношений с новыми независимыми и развивающимися странами мира, чтобы заполучить как можно больше голосов на сессии Генеральной Ассамблеи. Не желая уступать, Южная Корея применила доктрину Хальштейна⁵⁸, подразумевающую, что Республика Корея не будет иметь дела с любым государством, имеющим дипломатические отношения с Северной Кореей, для противодействия деятельности Севера. Однако семена, посеянные КНДР в 1960-х, принесут плоды в 1970-х годах, особенно в странах Африки, где она прилагала особые усилия по распространению своей эволюционной концепции.

Стремясь развивать экономику, Южная Корея отправляла многих своих граждан за пределы страны, что привело к значительному расширению географии расселения ее диаспоры. 10 декабря 1964 года около трехсот шахтеров и медсестер собрались в зале горнодобывающей компании в Хамборне (Северный Рейн — Вестфалия), чтобы поприветствовать президента Пак Чон Хи, прибывшего с государственным визитом в Западную Германию. В своей пламенной речи он призвал соотечественников работать на благо страны и смотреть в будущее, чтобы их дети могли жить в условиях процветания. Сворачивание президентом Джоном Ф. Кеннеди программы безвозмездной помощи со стороны США и предложение взамен более мелких кредитов стало большим ударом для южнокорейской экономики, сильно зависящей от Соединенных Штатов. Не имея возможности полагаться на американцев при финансировании своих амбициозных экономических проектов, Пак сделал ставку на отправку корейских рабочих за границу, в страны, испытывающие дефицит рабочей силы. Это позволило бы убить двух зайцев одним выстрелом: решить проблему безработицы внутри страны и удовлетворить потребности правительства в иностранной валюте, которую рабочие-мигранты могли бы отправлять на родину в виде денежных переводов. В течение следующих двух десятилетий правительство направляло рабочих сначала во Вьетнам и Германию, а затем в Саудовскую Аравию во время строительного бума на Ближнем Востоке, последовавшего за ростом цен на нефть в 1970-х годах.

Первой страной, принявшей южнокорейских трудовых мигрантов, стала Западная Германия, куда за период с 1963 по 1965 год из Южной Кореи приехало 3 809 шахтеров и медсестер. К 1977 году эта группа мигрантов в Германии, которой практически не уделялось внимания, насчитывала уже 7 936 корейских шахтеров и 10 723 дипломированных медсестер. Примерно 60 % из них либо остались в Западной Германии, либо иммигрировали в Северную Америку. Совершенные ими денежные переводы — в общей сложности $ 101.503.000 — составляли около 2 % ВВП Кореи. В рамках программы «Гастарбайтер» немецкие работодатели намеренно нанимали исключительно одиноких кореянок без детей, чтобы избежать выплаты материнских пособий, полагавшихся рабочим-мигрантам. Хотя немецкие СМИ и изображали этих медсестер ангелами из страны утреннего спокойствия, за внешней безмятежностью скрывалось множество трудностей, с которыми кореянкам приходилось сталкиваться в Германии. Работа по уходу за больными была изнурительной, а зарплата — низкой, что объяснялось не только спецификой работы, но и дискриминацией. Медсестры-кореянки часто работали в ночную смену, поскольку боялись потерять место в случае отказа. В целом, около трети из них вернулись в Южную Корею через три года, еще одна треть иммигрировала в другие страны, включая США, а оставшаяся треть осела в Германии, став первым поколением иммигранток из Кореи. Кореянки, вышедшие замуж за корейских шахтеров, жаловались, что их мужья не так хорошо адаптировались к немецкому обществу, как они. Отчасти это было обусловлено тем, что шахтеры были изолированы в подземных туннелях по восемь часов в день, в то время как медсестры тесно общались со своими немецкими пациентами и посещали их на дому. Многие из этих медсестер стремились стать такими, как Чон Хёрин (1934–65), интеллектуалка и писательница, бросившая изучение права в Сеуле, чтобы получить степень по немецкой литературе в Мюнхенском университете имени Людвига Максимилиана, где она проучилась с 1955 по 1959 год. Ее экзистенциальные работы, вдохновленные творчеством Жана-Поля Сартра и Симоны де Бовуар, побудили многих корейских медсестер вести в Германии иной образ жизни, нежели у себя на родине, где диктаторский режим контролировал все сферы жизни людей. Несмотря на трагическое самоубийство Чон Хёрин в 1965 году в возрасте тридцати одного года, внутренние конфликты и борьба, запечатленные в ее работах, стали источником вдохновения для многих. Сборник эссе Чон, опубликованный посмертно в 1966 году, стал бестселлером у нее на родине.

Первая группа корейских шахтеров прибыла в Германию 16 декабря 1963 года в рамках программы «шахтер в обмен на помощь». Корейское правительство покрывало все путевые расходы этих людей, а немецкие предприятия обеспечивали их заработной платой и языковой подготовкой. Прибывшие шахтеры, как правило, были лучше образованы, чем местные, по крайней мере, каждый четвертый имел диплом колледжа. В общей сложности 7987 мужчин в возрасте 20–30 лет работали на 140 угольных шахтах Рурской долины по трехлетним контрактам, их зарплата была значительно выше, чем в Южной Корее, где средний доход на душу населения составлял 87 долларов. Чтобы справиться с нехваткой рабочей силы, поскольку внутренний спрос на уголь резко возрос из-за промышленного бума, Западная Германия решила нанять корейцев — одних из немногих неевропейцев, которым строгое иммиграционное законодательство разрешало въезд в страну. Добыча полезных ископаемых была опасным делом, и, по оценкам правительства Южной Кореи, около 117 корейских шахтеров погибли в результате несчастных случаев в туннелях, уходящих под землю на глубину семьсот-восемьсот метров. Тем не менее, шахтеры конкурировали за возможность отправиться в Германию, где они могли заработать до тысячи немецких марок, или примерно пятьдесят тысяч вон в месяц, что в сто раз больше, чем зарплата банкира или другого квалифицированного специалиста в Сеуле.

На протяжении 1970-х годов корейцы устраивали акции протеста, требуя разрешить им остаться в стране после завершения срока действия контракта и ссылаясь на свой вклад в экономику Германии. В конце концов, им позволили поселиться в Германии, где некоторые шахтеры стали моряками или владельцами магазинов, а другие воспользовались преимуществами относительно недорогой системы образования и поступили в немецкие университеты. Не все рабочие ехали в Германию из экономических соображений. В то время корейцев завораживала немецкая культура и язык страны Германа Гессе и Людвига ван Бетховена. В 1973 году иммигранты создали ассоциацию Glück Auf («Счастливого возвращения!»)⁵⁹, которая оказывала помощь и поддержку корейским шахтерам, оставшимся в Германии. Когда первый нефтяной кризис ударил по Европе, экономика Западной Германии сильно пострадала, и высокий уровень безработицы вынудил многих немцев пойти работать на шахты, что привело к сворачиванию программы «Гастарбайтер» в 1978 году.

Южнокорейскому правительству удалось заработать иностранную валюту и ослабить давление на национальную экономику благодаря закону об эмиграции 1962 года. Правительство поощряло эмиграцию как часть плана национального развития, чтобы обеспечить денежные переводы из-за рубежа, поскольку эмиграция взрослых соотносилась с политикой трудовой миграции принимающих стран. В период с 1962 по 1982 год из 516 156 корейцев, эмигрировавших за рубеж, 416 679 обосновались в США. Латиноамериканские страны, такие как Бразилия, начиная с 1962 года, и Аргентина в 1965 году, привлекали корейских мигрантов для работы в сельском хозяйстве. В 1970-х годах до революции численность этнических корейцев в Иране достигала 25 000 человек, однако новое правительство репатриировало практически всех. Относительно открытая иммиграционная политика Канады 1960-х годов и проазиатская иммиграционная политика Австралии превратили эти страны в популярное направление для корейцев. То, что начиналось как краткосрочное пребывание, часто превращалось в постоянное поселение в этих странах.

Исторически сложившиеся политические, экономические и военные отношения между Кореей и США привели к трем волнам миграции в Америку. Первые корейцы высадились на Гавайях в 1903 году и продолжали прибывать для работы на сахарных и ананасовых плантациях до тех пор, пока миграция резко не прекратилась после принятия в 1924 году Закона об иммиграции⁶⁰ (который ввел жесткие квоты на въезд азиатов) и начала японской колонизации. Исключение составили лишь некоторые политические беженцы и корейские студенты, которым удалось получить образование в США до Второй мировой войны. В период с 1950 по 1965 гг. около пятнадцати тысяч корейцев переехали в Америку в рамках второй волны иммиграции, особенно после того, как закон Маккарена — Уолтера⁶¹ предоставил азиатам право на получение гражданства. В эту группу входили женщины, вышедшие замуж за американских военнослужащих, приемные дети (многие из которых были смешанного происхождения), а также студенты и бизнесмены. После принятия Закона об иммиграции и гражданстве 1965 года (также известного как Закон Харта — Селлера)⁶² в Америку прибыла третья и самая большая волна корейских иммигрантов. Новый закон отменил отдельные квоты для каждой страны и отдавал особое предпочтение одаренным профессионалам, ученым и художникам, поскольку США стремились привлечь образованных специалистов из-за рубежа. Другая часть закона, известная как Закон о братьях и сестрах, способствовала воссоединению семей, она позволяла приехать в страну ближайшим родственникам лиц, постоянно проживающих в США и имеющих американское гражданство. Важно отметить, что родственникам граждан США разрешение на иммиграцию выдавалось без учета общей иммиграционной квоты. Этот закон оказал огромное влияние, открыв дорогу в США десяткам тысяч жителей Южной Кореи, в первую очередь выходцам из семей среднего и высшего класса. Среди них были врачи, медсестры, ученые и технические специалисты, которые способствовали формированию имиджа образцового меньшинства. Некоторые иммигранты стремились спастись от бедности, авторитарной политики и социальной нестабильности Южной Кореи.

Многие образованные иммигранты не смогли найти применение своим профессиональным навыкам или полученному образованию, и, как и первые мигранты из Европы, становились частными предпринимателями, открывали в городе бакалейные лавки и химчистки. В Лос-Анджелесе иммигранты селились среди других меньшинств района Вест-Адамс; из-за расовых ограничений им не разрешалось жить в других местах. Сплоченная община корейской пресвитерианской церкви на Джефферсон Бульвар, многолюдный Олимпийский рынок, расположенный по адресу 3122 Вест-Олимпик, а также парикмахерские и книжные магазины превратили унылые районы Лос-Анджелеса в оживленный корейский квартал. Корейцы придерживались стратегии двух поколений, сберегая доходы и инвестируя значительные средства в образование детей. Некоторые утверждают, что образовательные успехи следующего поколения способствовали формированию представления о корейцах как об образцовом меньшинстве, однако достоверные статистические данные противоречат этому оптимистическому обобщению. К 1980-м годам рост благосостояния в Южной Корее привел к появлению менее образованных мигрантов. Массовые беспорядки в Лос-Анджелесе в 1992 году⁶³ наглядно продемонстрировали, что в Южной Корее излишне идеализировали американскую мечту. Расовая и межэтническая напряженность вылилась в насилие, что стало поворотным моментом в истории эмиграции южнокорейцев в США.

Политика эмиграции 1962 года была успешной с точки зрения получения средств для финансирования экономических проектов Пак Чон Хи, но она также породила паранойю, поскольку Северная и Южная Корея постоянно конкурировали за влияние на новые общины корейской диаспоры. Слухи о замаскированных под профессоров северокорейских агентах в Западной Германии, которые занимались вербовкой корейцев, вылились в Восточно-берлинский инцидент, произошедший 8 июля 1967 года. Учитывая свободу передвижения и возможность общаться с северокорейцами в Берлине, некоторые южнокорейцы приезжали туда, чтобы попытаться что-то разузнать о судьбе родственников, оставшихся на Севере, или ради межкультурного обмена. Эти контакты послужили идеальным предлогом для фабрикации КЦРУ сенсационного дела о шпионаже. Силовые структуры Пак Чон Хи устроили облаву на 194 деятелей культуры и науки, прибегнув к тактике обмана и принуждения, вплоть до похищения. Среди задержанных были популярный композитор Юн И Сан (Yun Isang, 1917–1995), знаменитый художник Ли Ын Но (Yi Eungno, 1904–1989) и философ Им Сок Чин (Im Seokjin, 1932–2018). Применение пыток и угрозы оставшейся на родине семье заставили их дать ложные показания о своей шпионской деятельности в пользу Севера. Решительные протесты со стороны выдающихся деятелей искусства, общественных групп и даже правительства Германии не смогли помешать КЦРУ похитить или насильно репатриировать из Западной Германии и Франции еще тридцать корейцев (в том числе трех шахтеров), подозреваемых в шпионаже. Трое арестованных были приговорены к смертной казни, которую государство в итоге заменило пожизненным заключением. Западная Германия выслала трех южнокорейских дипломатов за нарушение ее прав как суверенного государства и всерьез задумалась о разрыве дипломатических отношений. Ухудшение отношений между двумя странами способствовало постепенному сокращению числа корейских шахтеров и медсестер, прибывавших в Германию на работу в 1970-х годах.

История Ли Ын Но демонстрирует, в какой токсичной атмосфере паранойи и страха приходилось жить корейским эмигрантам в Европе в 1960–1970-х годах. Выпускник художественной школы Кавабата и один из лучших мастеров европейской живописи в Южной Корее, Ли был назначен деканом университета Хонгик в Сеуле. В 1958 году он решил отправиться во Францию, чтобы глубже погрузиться в информализм⁶⁴ и европейский абстракционизм. В Париже этот одаренный художник прославился своей современной манерой написания картин с использованием традиционных корейских материалов. Ли Ын Но выставлял свои работы в парижской Галерее Поля Фачетти и получил всемирное признание критиков после участия в международном биеннале в Сан-Паулу в 1965 году. Художник то и дело покидал Восточную Германию, чтобы повидаться со своим сыном, который во время Корейской войны жил в Северной Корее. Режим Пак Чон Хи обвинил Ли в шпионаже в пользу Севера, ссылаясь на эти поездки как на доказательство его коммунистических взглядов. После двух с половиной лет пребывания в корейской тюрьме Ли Ын Но вернулся во Францию с разрешения французского правительства, которое настаивало на его освобождении. Несмотря на его невиновность, художники из Южной Кореи игнорировали Ли и отказались курировать его частную художественную выставку в Сеуле. В 1975 году он организовал выставку в Париже, а в 1983 году стал полноправным гражданином Франции.

Север, напротив, предложил Ли провести выставку своих работ в Пхеньяне, где проживал его сын. Судьба Ли Ын Но как отца и художника, разлученного с семьей Корейской войной и лишенного родины антикоммунистической одержимостью Пак Чон Хи — наглядный пример жизни, разрушенной противостоянием двух Корей. В конечном итоге государство не смогло представить конкретных доказательств того, что такие экспатрианты, как Ли, питали симпатии к КНДР, не говоря уже о причастности к шпионажу. Берлинский инцидент продемонстрировал всему миру безжалостность авторитарной политики Пак Чон Хи и напугал живущих за границей корейцев, некоторые из которых так никогда и не вернулись на родину, в том числе и Ли, который перенес сердечный приступ и умер, так и не увидев своих работ, выставленных в Сеуле.

Роман Чхве Ин Хуна (Choi In-hun, 1936–2013) «Площадь» (1960) рассматривает трагедию национального раскола, проводя параллели между двумя Кореями, каждая из которых превратилась в репрессивное полицейское государство. И личная биография автора — наглядное тому подтверждение. Чхве вместе со своей семьей бежал на Юг на военном корабле США. Но вместо того, чтобы оказаться в демократическом государстве, ему пришлось жить при одном из самых авторитарных режимов и стать свидетелем судьбоносной революции 19 апреля (1960), которая и стала темой его самого знаменитого произведения. Главный герой романа, Ли Мён Чун (Yi Myong-jun), шокирован внезапным решением своего отца переехать на Север. Ли живет в роскоши в доме друга своего отца, банкира с двумя детьми, которые становятся его закадычными друзьями. Будучи студентом философского факультета, Ли концептуализирует два жизненных пространства: личные покои (ментальное убежище индивидуума) и площадь (необходимый человечеству форум для участия в жизни общества). Поначалу он считал, что человечество не может выжить в замкнутом пространстве, что для здоровой, полноценной жизни ему нужна площадь. Однако, разочаровавшись жестокостью общества и отсутствием морального компаса у южан, Ли Мён Чун запирается у себя в комнате. Когда его отец появляется в северокорейской пропагандистской передаче, власти арестовывают Ли и жестоко избивают его. Причем более всего в этом акте насилия Ли беспокоит то, какую безграничную власть полицейское государство имеет над личностью. Детектив говорит Ли Мён Чуну, что может запросто прикончить такого «красного ублюдка», как он, и выбросить его тело в каком-нибудь безлюдном месте, не опасаясь уголовного преследования. Ли бежит на Север, но обнаруживает, что это всего лишь «пепельно-серая республика», лишенная кроваво-красной революционной страсти, очередная коррумпированная диктатура, поддерживаемая неспособными критически мыслить гражданами. Когда начинается Корейская война, Ли вынуждают вступить в северокорейскую армию, и он попадает в плен⁶⁵. В конце романа герой решает не возвращаться ни на Север, ни на Юг, а поселиться в нейтральном государстве, пространстве, где пустая идеология и грубая сила не управляют жизнью людей. Когда найти такое место не удается, единственным выходом для Ли остается самоубийство⁶⁶. Это обвинительный приговор обеим Кореям, где диктатура и подавление инакомыслия уничтожают лучших представителей молодежи.