В 1992 году Чандра Кумари Гурунг, тридцатипятилетняя непалка, отправилась в Южную Корею на заработки в качестве «иностранного стажера». Чандра, как и другие рабочие-мигранты из Непала, в опасных условиях трудилась на фабрике от зари до зари за минимальную зарплату в качестве «подмастерья», выполняя рутинную работу, которую большинство корейцев обходило стороной. В 1993 году Чандра Кумари Гурунг внезапно исчезла, и ее непальские друзья ничего не знали о ее местонахождении. Когда пришло время платить за еду в кафе, Чандра поняла, что потеряла кошелек и запаниковала, поскольку из-за плохого владения корейским была не в состоянии объяснить владельцу заведения, что произошло. Её сочли «умственно отсталой бродяжкой» и на целых шесть лет и четыре месяца поместили в женский приют, после чего и вовсе перевели в психиатрическую больницу, где врачи диагностировали у нее шизофрению. Несмотря на многочисленные попытки Чандры объяснить, что она из Непала, полиция и социальные службы решили, что она душевнобольная кореянка из сельской местности. Вскоре после освобождения неправительственная организация Nature Trail («Природная тропа») взяла на себя заботу о Чандре, а корейский адвокат Ли Сок Тэ составил от ее лица иск против Психиатрической больницы Чхоннянгни за неправомерное направление на принудительное лечение. В апреле 2000 года правительство Южной Кореи принесло пострадавшей официальные извинения, и 14 июня 2000 года она наконец вернулась в Непал. Через несколько месяцев суд Сеула постановил выплатить ей мизерные $23 500 компенсации за понесенные нравственные и физические страдания.

Для большинства рабочих-мигрантов суровое испытание, которому подверглась Чандра Гурунг, не стало неожиданностью. Отсутствие законов, защищающих иностранных рабочих, вынуждало их трудиться сверхурочно, чтобы выплачивать долги с процентами посредникам, которые привезли их в Корею. Большинство неквалифицированных рабочих, устроившихся на корейские заводы, не имели представления об опасных химических веществах и не проходили специального обучения по эксплуатации заводского оборудования. Все это приводило к несчастным случаям на производстве, возникновению профессиональных заболеваний и нещадной эксплуатации со стороны работодателей, которые знали, что мигранты не смогут пожаловаться властям.

В начале 1990-х годов в Южной Корее была создана Система производственного обучения, в рамках которой временных иностранных работников относили к числу стажеров (учеников), а не легальных рабочих. Растущее число нелегальных рабочих побудило правительство внедрить Систему разрешений на работу (СРР) и визовый статус E-9 (непрофессиональная занятость), которые позволили компаниям, испытывающим острую нехватку рабочей силы, нанимать рабочих-мигрантов легально. Большинство доступных этим людям вакансий были из категории «3D» (англ. dirty, dangerous, demanding; букв. грязными, опасными, физически изматывающими), их труд должен был избавить корейских рабочих от необходимости выполнять чёрную работу. В рамках СРР были заключены двусторонние соглашения с шестнадцатью странами, что привело к упрощению трансграничной трудовой миграции в Азии, увеличению числа рабочих-мигрантов в Корее, а также созданию более 180 НПО и групп оказания помощи мигрантам. Рост числа браков между мигрантами и корейцами в сельской местности способствовал появлению первой волны мультикультурных семей: с 2006 по 2012 год было зарегистрировано 238 000 международных браков; самую большую группу составили вьетнамские женщины, за ними следуют чосонджоки (этнические корейцы, проживающие в Китае). Несмотря на то, что международные брачные агентства процветают в Южной Корее уже более десяти лет, помогая тысячам корейских холостяков из сельской местности заключить брак с иностранками, последние по прибытии в Корею зачастую сталкиваются с такими проблемами, как слишком большая разница в возрасте, одиночество, депрессия, а также языковые и культурные барьеры, которые являются основной причиной распространенности домашнего насилия и разводов.